– Я уехала к первому уроку… Думала, ты уже в школе… Папа переживал, где ты, и у него началась мигрень… Тут еще это чертово
Мама завыла, закрыв лицо руками. А я гуляла. Я ничего такого не сделала, просто гуляла и заставляла папу нервничать. Сам виноват, раз не ходил к врачу и терпел головные боли. И о каком таком землетрясении толковала мать? Прогуливая первый урок, я наслаждалась свежим ветерком на набережной Москвы-реки! Навстречу бежали спортсмены, собачники выгуливали довольных питомцев, шумел транспортный коллапс… Это было
Я никому не поверила. Бред. Розыгрыш отца: у него было много знакомых из сферы развлечений. Его друг-тамада, например, часто устраивал фальшивое «похищение невесты». Развод: и ряженые милиционеры, и мама-актриса.
Растолкав их, я отправилась в кабинет отца, где он работал над своими проектами. Узкое помещение с советской планировкой, только на углу стола – кровь, а папа – под простыней. Скрепя сердце отдернула ткань, ибо была тем еще неверующим Фомой. А там – блондинистые волосы и стрела, торчащая из спины. Или десять, как у дикобраза. Я не помню, не помню.
– Ян? – спросила я. – Ты что, взаправду умер?
Молчал.
– Ты не должен был так уйти. Ты Белый Вейнит. Их не сыщешь в природе. Их ночной яд очень сладкий, а дневной нектар – горький.
Молчал.
– Парадокс ведь, что родился в славе, а умер в безызвестности. Тебя, наверное, как и белых вейнитов, и вовсе не существовало.
Я увидела, что тела больше нет. На его месте прорастал шиповник с нежно-розовыми цветами и оранжевыми костянками, а среди стебельков, начиненных шипами, – светившийся белым цветок, напоминавший лилию, с золотыми кристаллами в лепестках. Он распустился и, свесив бутон, завял. Отпали лепестки шиповника, сгнили костянки, осыпались шипы. Кустарник иссох на моих глазах.
– Да, я колючка, – говорила я. – Я иголочка. Но вейнит не ранен, а защищен ее шипами. Почему же он завял? Почему и роза умерла вместе с ним?
В комнату зашли и сказали:
– Тебе надо поесть.
Я вырвалась из оков сна. В мелкие подвальные окошки проникало весеннее солнце. В волосах запуталась солома. В прострации разлепила сухой рот и набрякшие веки. Попросила воды. К губам поднесли кувшин. Я жадно пила, а потом и вовсе выхватила сосуд и прилипла к нему. Напившись, отставила и вытерла губы.
Моральный перекур закончился – память о кошмарной ночи обрушилась на меня обстрельным градом. Боль была настолько сильной, что перебивала дыхание – не в суставах, которые выворачивали служители лучницы, и не в затылке. Нутро растворялось на атомы.
«Я же не одна. Где я?»
– Где я? – в фокус зрения попала старушка в переднике и льняном чепце. – Кто ты?!
– В хлеву, сердечная, – кротко ответила женщина и протянула мне плошку с густой овсяной кашей. – Барыня меня Беатриче кличет, я не против, своего имени ужо не помню.
Я осмотрелась: солома кругом, телега, вилы, просветы меж бревенчатыми стенами. Бабка не соврала. Только скота не было – их отходами не воняло.
– Поешь, – беззубо улыбнулась Беатриче, согнувшись надо мной.
Я вспомнила ее передник, лоскутами свисавший с мутанта-макета: их было двое – тех, кто сопровождал рыжую тварь. Меня захлестнула ярость и, схватив женщину за запястье, я процедила ей в лицо:
– О чем ты
Слуга похлопала глазами и снова протянула мне еду:
– Ты поешь маленько, а то истощала от горя, бедная…
Обескураженная живучестью куклы, приняла у слуги завтрак. Она была удовлетворена. Я размазывала кашу по стенкам, уставившись в одну точку. Или держали меня за дуру, или действительно чего-то не понимала.
– Отравлено? – спросила я охрипшим голосом.
Она вылупилась на меня впалыми глазками:
– Да как можно, сердечная!
Я отставила посуду в ворох соломы, не желая рисковать. Впрочем, была уверена: хотели бы отправить вслед за Яном – уже бы это сделали, а не с ложечки кормили.
Как по заказу, отворилась калитка сарая, и вошла лучница. Я поднялась на ноги, готовясь напасть. Дневной свет преобразил чудовище в обычную девчонку лет семнадцати: нос веснушчатый, волосы медные, длинные, густо накрашенные глаза и пухлые губы. Она нервно комкала ткань сарафана, расшитого под старину.
– Мы тут с бабулей о мечте говорили, – произнесла я и сложила на груди руки. – А ты о чем мечтаешь, гадина?
Она опустила черные ланьи глаза.
– Бесполезно. Беатриче, как и мы, остальные макеты, заколдована. Висим между жизнью и смертью, – пояснила она. – Я единственная, кто знает о конце света и о том, что я манекен.
От ее наглости скрипнули зубы. Мы миленько беседуем, пока мой напарник мерзнет на перепутье, покинутый всеми. Ему холодно, а я согрета и напоена. Он бледен, а я краснею от ярости.
– Мне теперь поплакать над твоей судьбой? – съязвила я, подсознательно желая быть замоченной за дерзость. – Зачем меня притащили сюда? Почему не убили сразу?