Вторичка полностью

– Патологоанатомы сказали, – произнесла я, слыша свой пустой голос со стороны, – что у папы была киста в мозгу. Он мучился головными болями, но мы с мамой спускали симптомы на тормозах. За день до армагеддона я взбунтовалась против заботливого отца и шлялась всю ночь… а когда вернулась, папа был мертв, потому что никто не оказал ему помощь. Сожалею? Нет. Я презираю себя за это. Ненавижу сильно-пресильно. Когда Ян рассказал про этажи, рубильники и «вторичку», с моих плеч, на которых, как у атланта, держался весь иллюзорный мир, упал груз. Планета укатилась в тартарары – да и в пекло ее. Мне было все равно, что случится со мной. И нет, – колкий взор выстрелил в напарника, – я не психопатка. До смерти отца я была «живой» и немножко взбалмошной. А после – погибла вместе с остальным белым светом. Ян, пусть ваши черные риэлторы распродадут Землю по кусочкам, как чертов праздничный пирог! Я потерплю неудобства. Главное, чтобы вы не забыли утилизировать меня в финале.

Замолчав, украдкой выдохнула: раз говорила, значит, в этом было зерно правды, хоть мне и казалось, что язык болтал в отрыве от тела. Похоже я угодила в расставленные собственными руками капканы откровенной психологической игры. Как легко и непринужденно лилась моя речь, точно я вела радиоэфир, а не дружескую забаву. Теперь они смотрели на меня, мои друзья, с жалостью, которую я не стремилась навлечь на себя, как и Ян, наверное, не стремился вызвать своей биографией мое сочувствие. Но, в отличие от Ди, не была настолько сильной, чтобы заявить миру о том, кто я есть. Папа ведь не просто сыграл в ящик, а погиб из-за меня.

Пока бог собирался с ответом, макет сочувственно погладила мою сжатую в кулаке кисть:

– Вера, ты очень сильная! Не позволяй чувству вины верховодить тобой. Когда мы встретились, ты была… – девушка робко улыбнулась. – Настоящей богиней. Не Мать, а ты. Боролась за то, что дорого тебе. За того, кого ты любишь. Это ошибка, никто не спорит, но в масштабной трагедии ты не повинна…

Я окатила куклу градом искр, которые метали мои глаза, и она испуганно отдернула руку.

– Теперь понятно, по каким заповедям ты живешь, Диана. Прощаешь саму себя, даже тогда, когда виновна в чьей-то смерти. На следующий день после чуда, которое я выгрызала, ты хохочешь и играешь в бирюльки! – Я указала на Яна, и он недовольно сощурил глаза. – Ты думаешь, что это шутка, а это чья-то жизнь. Тебе невдомек, что ты не в своем сельском драмкружке. Это реальная жизнь, здесь все по-настоящему. – Я цинично хмыкнула, смотря на опущенные накрашенные ресницы и подрагивающую губу. Ее реакция распаляла меня. – Что, правда глаза колет? А когда подыхают по твоей вине? Когда живешь с грузом – в свои, черт возьми, жалкие пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет! Что же ты плачешь, дурочка? Что…

– Прекрати, – осадил Ян. Глаза, как у Дайеса Лебье, обдали меня арктической стужей, охлаждая мой пыл. – У тебя просто кризис Третьего этажа. Твоя боль неописуема – и я хочу, чтобы ты была откровенна со мной, – но она не дает тебе права срываться на тех, кто напоминает тебе себя.

Красная, как свекла, Ди зарыдала на его плече, чем вызвала еще пущий гнев, о котором впоследствии пожалею. Они оба правы – я выплеснула скопившуюся ярость на саму себя в лице несчастного макета. Ее история обнажала моего внутреннего равнодушного свидетеля папиной кончины. Диана, в отличие от меня, сопереживала и оказала посильную поддержку спасению напарника. Но меня было уже не остановить: речь летела лавиной с горы низменных эмоций. Я с вызовом заглянула Яну в прозрачные, как вода в декоративном саду его воспитателей, глаза:

– Чья бы собака лаяла. Знаешь, бытует мнение, что самовлюбленных нарциссов, вроде тебя, просто недолюбили в детстве.

Айсберг, сковавший мое нутро, разрушился от кипящего выстрела гейзера. Я накрыла губы ладонью, запихивая в рот непрошенные слова. Зачем я это выпалила? Ведь кому, как не мне, известно о всей его подноготной! Ди прервала рыдания. Пунцовая от гнева, она забыла о своем горе, встала и схватила Яна за запястье.

– Ну все, юная леди, – вскинула подбородок макет. – Ты грязно рубишься в «бутылочку»! Как модератор, я дисквалифицирую тебя. Пойдем, Янчик, – девушка потянула подвисшего бога, на которого я боялась взглянуть. Не издав звука, он встал. – Подумай над своим поведением, Вера. И знай, – обернулась она в проходе и посмотрела жалостливо, – что нам безумно жаль, что ты пережила это все в одиночестве. Мы пытаемся заменить тебе семью, если ты и сама готова впустить нас в свое сердце. Правда.

– Мы будем неподалеку, Иголочка, – в голосе Яна – профессионально наработанный штиль, а на губах – роскошная улыбка.

Я уронила лицо на столешницу под аккомпанемент удаляющихся шагов моих друзей, которых я вывернула наизнанку и потрясла.

«Какая же ты идиотка, Беляева. – Я ударилась лбом о тыльную сторону ладони. – Тупица».

Глава X. Дом

– Величайшая Гостья-Хор-ла!..

– У меня нет настроения, насекомое, – бросила я. – Показывай молча.