Я напомнила ему, что здесь есть еще один человек, которого он еще не писал, – я! Раньше он говорил, что не видит меня, и так и не объяснил почему, и мне было хорошо известно, что по возможности он избегает ко мне приближаться. В романтических историях избегание часто используется в качестве двигателя любовного сюжета. Подразумевается, что некоторые натуры невольно выдают свои чувства, притворяясь, что испытывают к объекту своих желаний презрение. Как бесстыдно авторы этих сюжетов играют на трагических фантазиях, полных надежд. Я не обманывалась тем, что Л подавляет свое влечение ко мне, но мне казалось любопытным, что я стала для него таким препятствием. Мне было в какой-то мере интересно, сможет ли он двигаться дальше, уничтожив это препятствие, поэтому я без особого стыда предложила поместить себя в рамку портрета так же, как он уже делал с Тони. Слова Курта в тот день в саду о том, что Л хочет уничтожить меня, укрепили меня в этом ощущении. Почему бы ему просто не признаться и не сказать, почему он думает, что меня надо уничтожить?
Он не сразу ответил и какое-то время стоял, скрестив руки на груди, подставив лицо к ветру и резкому плоскому свету, как будто дискомфорт его успокаивал. Писать людей, сказал он наконец, – это акт тщательного изучения и одновременно преклонения, в котором – по крайней мере, для него – надо любой ценой сохранять холодность отделенности. По этой причине художники, рисующие своих детей, всегда его отталкивали. Когда люди влюбляются, сказал он, они переживают эту холодность как сильнейший трепет, очарование объектом, который пока можно рассматривать как отличный от себя. Чем больше узнаешь того, кого любишь, тем меньше трепета он вызывает. Иными словами, поклонение предшествует узнаванию, и в жизни мы сначала переживаем полную потерю объективности или отказ от нее, а потом нас ждет хорошая большая доза реальности, пока не откроется правда. Портрет больше похож на акт распущенности, сказал он, в котором холодность и желание сосуществуют до конца, и это требует определенного жестокосердия, поэтому он решил, что сейчас это правильное для него направление. Какой бы распущенности он ни предавался в молодости, он обманывал себя, потому что ожесточение его сердца с возрастом приобрело другой масштаб. Сейчас его привлекает недоступность, глубокая моральная недоступность некоторых людей, заполучить которых фактически значит вторгнуться и нарушить – или, по крайней мере, испытать – их неприкосновенность. Сейчас им легко овладевает отвращение, он им буквально полон, так что оно регулярно переливается через край, и он гадает, не следствие ли это того, что в детстве он из года в год копил отвращение в себе. Какой бы ни была причина, сказал он, неприкосновенность является лекарством от тошноты, которая настигает его, как только он ощущает запах человеческой близости.
Пока он говорил, во мне росло чувство, что меня отвергли и бросили самым подлым образом, потому что из всех его объяснений я поняла только то, что отработавшее свое женское тело, мое тело, ему отвратительно и по этой причине он держится от меня подальше, вплоть до того, что не может сесть со мной рядом!
– Может, ты удивишься, но я тоже ищу способ раствориться, – сказала я возмущенно, со слезами в глазах. – Поэтому я и хотела, чтобы ты приехал сюда. Ты не единственный, кто так чувствует. Ты не можешь просто стереть меня, потому что тебе отвратительно на меня смотреть – я так же неприкосновенна, как любой другой! Я существую не ради того, чтобы быть увиденной тобой, – сказала я, – так что не обольщайся на этот счет, потому что это я пытаюсь освободиться от того, какой ты видишь меня. Тебе стало бы лучше, если бы ты мог увидеть, кто я на самом деле, но ты не можешь. Ты убиваешь своим взглядом, но я больше не позволю себя убивать.
И я закрыла лицо руками и разрыдалась!
Что ж, тем утром я узнала, что каким бы злым и отвратительным как личность ни позволял себе стать художник, какая-то его часть сохраняет способность к состраданию – точнее, когда эта часть умрет, умрет и его искусство. Испытание на сострадание – вот лучший способ узнать человека. Правда, Джефферс? В любом случае в то утро Л был ко мне очень добр, он даже обнял меня, дал поплакать на своей груди, поглаживая меня по волосам, и сказал:
– Ну же, будет тебе, милая. Не плачь, – мягким, добрым голосом, который заставил меня заплакать еще сильнее.
