И они пустились бежать по улице! Вот тогда-то я и хотела умереть, но не могла – матери не могут умереть, разве что в результате несчастного случая. Потом я узнала, что всё это время он совсем не заботился о Джастине, подолгу оставлял ее одну, как будто специально забрал себе эту часть меня, чтобы демонстрировать ей свою жестокость и безразличие. Это было мое горе, Джефферс, и тогда, на болоте, в перерывах между рыданиями, я поделилась им с Л. Я хотела, чтобы Л понял, что моя воля, которая ему так претила, пережила множество попыток сломить ее, и в тот момент ее можно было поблагодарить за мое собственное выживание и выживание моего ребенка. Она же навлекла на меня и катастрофу, и лишение собственности – но лучше лишиться всего, чем жить там, где в обличье любви гуляет ненависть! Утратить волю означает для меня утратить контроль над жизнью – сойти с ума, – и я не сомневаюсь, что она может однажды сломаться сама по себе, сказала я Л, но подозреваю, что женское безумие представляет собой последнее убежище мужской тайны, точку, в которой мужчина скорее уничтожит женщину, чем позволит себя раскрыть, и сейчас я не хочу быть уничтоженной им – я скорее уничтожу себя сама, сказала я, если Джастина сможет понять причины, по которым я это сделала. Я хотела, чтобы мы с Л сблизились на основе того узнавания, которое я ощутила в тот день в Париже, – я хотела, чтобы и он узнал меня, потому что, несмотря на всю мою благодарность Тони и Джастине за жизнь на болоте, моя индивидуальность всю мою жизнь мучила меня своей потребностью в узнавании.
– Хорошо, – сказал он тихо после долгой паузы. – Заходи позже, я на тебя посмотрю. Надень что-то по фигуре, – добавил он.
И вот, Джефферс, я схватила пакет с листьями, вскочила на ноги и побежала домой, охваченная чистой радостью, – я чувствовала себя такой легкой и беззаботной, что могла бы взлететь к самому солнцу! Казалось, всё преобразилось: день, пейзаж, значение моего присутствия в нем, всё будто было вывернуто наизнанку. Я чувствовала себя как человек, который после долгой, долгой болезни впервые может идти без боли. Я бежала по лужайке среди цветочных клумб и, когда завернула за угол к дому, столкнулась с Тони.
– Какой чудесный день, – сказала я. – Всё так чудесно, правда?
Он одарил меня долгим испытующим взглядом.
– Кажется, тебе надо пойти прилечь, – сказал он.
– Какие глупости, Тони, во мне столько энергии! – воскликнула я. – Я могла бы построить дом, или вырубить целый лес, или…
Я не могла больше стоять на месте и побежала в дом, через кухню, где у стола молча стояли Джастина и Курт и лущили горох из сада.
– На улице так красиво, да? – сказала я. – Я чувствую себя такой живой сегодня.
Они оба подняли головы и растерянно уставились на меня, а я бросила пакет с листьями на стол, побежала вверх по лестнице в свою комнату, закрыла за собой дверь и упала на кровать. Почему никто не хочет, чтобы я была счастлива? Почему у них сразу становится такой недовольный вид, как только я воодушевляюсь и радуюсь чему-то? От этого мое настроение стало портиться. Я села на кровать, мысленно вернулась к разговору с Л и снова подумала о том чувстве, которое разбудило во мне его внимание: это было золотое чувство наполненности энергией. Ну почему в жизни так много боли, и неужели эти минуты даны нам, чтобы мы осознали, насколько отягощены болью всё остальное время? Почему так трудно проводить с людьми день за днем и помнить, что ты отдельная личность и что это твоя собственная смертная жизнь?
В итоге я обнаружила, что Тони был прав и мне действительно нужно было полежать в тишине, и я лежала, дышала и наслаждалась прекрасным чувством легкости, будто из меня изъяли злокачественную опухоль. В конце концов, то, что опухоль была и ее вырезали, – это только мое дело и больше ничье, вся суть в том, что мне нужно научиться жить в себе. Все остальные, как мне казалось, счастливо жили в себе. Только я слонялась, как скитающийся дух, изгнанный из собственного тела, и болезненно воспринимала каждое слово, настроение и каприз других людей! Чувствительность вдруг стала казаться мне самым ужасным проклятием, Джефферс, – ты рыскаешь в поисках истины в миллионе бессмысленных подробностей, тогда как на самом деле истина всего одна, и ее описать нельзя. Существует только эта пустота или легкость, недоступная словам, и я лежала на кровати, ощущала ее и пыталась не думать, что это и как это описать.
