– Ну, не хрена себе, пьянка началась.
– Ты, вообще, с дивана упадешь, когда я тебе скажу, кто этот генератор. Сидишь? Крепко? – Шелепин оскалился, но, глядя на него, как-то не хотелось до смеяться.
– Сижу, давай!
– Это пацан, которому восемь лет!
– Все-таки ты хохмишь… – с облегчением выдохнул Семичастный, глядя на друга с надеждой.
– Ладно, загибай пальцы. К нему в поселок ездил Косыгин и пробыл там целый день, после этого начался запуск СЭЗ.
– Случайность. А парень чей-то родственник? – отбрил Володя.
– Его дважды вызывал в Кремль Суслов, а потом началась разработка идеи рыночного социализма в институте марксизма-ленинизма, – Семичастный промолчал, загнув второй палец. – Вчера на заседании Политбюро принято решение наградить его Звездой Героя соц. труда и орденом Ленина.
– Ну, ни хрена ж себе!!! – Семичастный хлопнул еще один стопарь водки, забыв закусить.
– Косыгин собрал научный консилиум, который после нескольких часов собеседования с этим пареньком выдал ему аттестат зрелости и диплом об окончании пединститута им. Герцена. Это сделали, чтобы он не отвлекался от развертывания школы хозяйственников, которым планируется передавать в частную собственность открываемые предприятия.
– Убедил.
Председатель всесильного КГБ откинулся на диване и задумался так глубоко, что не заметил постукивание Шелепина по стакану. Тот пожал плечами и выпил в одиночестве.
– И последнее. Я его видел два раза. Вчера на Политбюро он доказывал, что у нас в стране нет социализма, очень убедительно доказывал, между прочим. Я бы ему поверил, если бы социализм не был для меня гораздо большим, чем просто знанием. А второй раз я пил с ним чай сегодня у себя на даче. А в данную минуту он находится на даче у Лени.
– Ты понимаешь, что так не бывает…, даже в романах Александра Беляева? – Семичастный продолжал пребывать в раздумье и говорил откуда-то изнутри себя.
– Да, понимаю, но он кто угодно, но только не ребенок.
– Да и неважно, парень он или старик. Так не бывает ни в каком случае. Сядь в глухой деревеньке и попробуй заманить к себе Косыгина…
– Я понимаю, что нереально. Ты думаешь, что им кто-то двигает?
– Восьмилетним пацаном?
– На Политбюро и у меня на даче был восьмилетний пацан с речами глубокого старца. Кстати, его исследовал твой Симонов, из лаборатории мозга. Без толку.
– Это уже кое-что! Так что с этими сказками делаем? – Владимир Ефимович потихоньку начал оживать.
– Суслова валим, с Косыгиным пока дружим, Октябрьск и пацана изучаем. Пошли туда какого-нибудь зубра предпенсионного возраста, пусть поселится и раскинет щупальца. Только подбери лучшего кадра, а то этот пацан и мной вертел, как хотел. К слову, не поверю, что там нет человека Суслова.
– Наверняка. У меня есть нужный нам человек. Резерв Ставки, так сказать. Его никто не знает, кроме очень узкого круга людей. Очень серьезный спец.
Утром в мой номер ввалился великий и ужасный Борис Аркадьевич Мозовецкий, лидер наших "Виражей". Наверное, каждый человек встречал в своей жизни такое существо, которое двигалось, говорило, трясло вас за руку одновременно. Этакая, знаете ли, незамутненная энергия с сильным зарядом положительного оптимизма. В той жизни мы называли их по-разному: огонь, ураган, энерджайзер…
Именно такая шаровая молния залетела в мой номер, когда я в плановом порядке насиловал гитару.
– Игорь, ты что тут сидишь, такая погода? Хочешь посмотреть, как снимают "Голубой огонек"? Ты когда уезжаешь? Новых песен нет?
Остановку этого потока вопросов удалось сделать не с первой попытки, но в конце концов, мы сошлись на посещении студии Центрального телевидения, которая в тот исторический момент совмещалась со студией Останкино, новой и самой высокой телебашней в тогдашней Европе.
– Ребята обрадуются. Мы тут куролесим уже изрядно, домой хочется. Вот снимемся на Огоньке и все, на этот год планы кончились – домой. Там много ленинградских снимается, после съемок все вместе поедем.
– А кто? Кто снимается?
– Пьеха, Райкин, точно, а кто еще – плацкарт покажет, – расхохотался Мазовецкий.
– Борис Аркадьевич, слушай, а ты кто по национальности: поляк или еврей?
– И то и другое – польский еврей, с изрядной долей русской крови, а что?
– Я думал, что ты еврей, а тут вдруг понял, что фамилия у тебя такая аристократически-польская, вот и спросил.
– Да, там всякого намешано. В семье всякие байки передаются, не знаю, чему верить. Наверное, все-таки еврей, потому что мама – чистая еврейка. У нас же все по маме считают. А тебя это нервирует?
– Совсем нет, скорее даже наоборот. То, чем вы занимаетесь, никто лучше еврея не сделает. Там, куда мы идем, половина, а то и больше – евреи, разве нет? А ты на идише или иврите говоришь?
– Не-а. Мама заставляла, но я успешно уворачивался. Кому сейчас эти языки нужны?
– Тебе! Причем понадобятся очень скоро, заметить не успеешь. Скоро вашего брата в Израиль начнут отпускать… Так что, мой совет – учи, причем со всем старанием.
