– А вы, Нонночка, что-то уже совсем другое, – вдруг резко посерьезнев, сказал Иванов, внимательно смотря ей в глаза. – То, что вы тут сотворили, выходит за рамки простых разговоров о педагогике. Похоже, вы повторили А.С. Макаренко и пошли дальше. С вами надо серьезно разбираться, – в его голосе уже читалась теплая отеческая улыбка.
Музыканты прекратили играть. Они допели последнюю, пятнадцатую, песню, которую я для них выписал из своей бездонной памяти. В зале клуба, куда набилось прилично народу: и вездесущая ребятня, и взрослые, – установилась гробовая тишина.
Борис Аркадьевич устало сел на стул. Он нервничал, хотя прекрасно понимал, как игорешкины песни действуют на людей и какой взрывоопасный эстрадный бульон заварился в Богом забытой сельской глубинке. Послезавтра их первое публичное выступление на Кингисеппском радио с двумя песнями. Борис Аркадьевич договорился, что вместо гонорара труженики эфира профессионально запишут минимум пять песен. А вот дальше… дальше оставалось ждать грандиозного успеха, когда их примут в Ленинградскую филармонию, туда, где "Поющие гитары" и Эдита Пьеха. Игорь приготовил и для них по песне, чтобы корпоративное братство не слишком больно кусалось. Короче, перспективы рисовались радужные, и Борис Аркадьевич был наскипидарен сверх рациональной меры.
Надо сказать, что ансамбль, переехавший к нам из Кингисеппа, прилично усилился двумя нашими певцами и Татьяной, которая прилично пела и играла на пианино. Синтезатор мы не нашли, пришлось обходиться пианино с "микрофонным" усилением. Еще одним мощным двигателем профессионального роста стала Вера Абрамовна, учитель по вокалу из музыкального училища при ленинградской консерватории. Эта бодрая старушка, которую нашла Татьяна, перевернула наши представления о собственных вокальных возможностях. Она нам легко показала, что мы не просто нули, а значительно ниже.
Ею двигает любовь к нам, к школе, к детям, к нашему сосновому бору, к реке Луге, – все для нее важно и значительно. Она не может дождаться, когда поселится в собственном домике, который мы для нее строим. Короче, она наша со всеми своими потрохами. А поскольку, ко всем остальным прелестям, она еврейка и плохо работать не может генетически, то свои восемь-десять часов в день, без выходных она добросовестно отрабатывает, ставя нам голоса, укрепляя связки и производя еще тысячу издевательств над нашей вокальной сущностью. Половину ее времени, по вполне понятным причинам, я узурпировал себе.
Я не пою и не играю в ансамбле по той причине, что считаю, что пока рано так высовываться. С нашим набором инструментов, приспособлений для манипуляции звуками и с нашим мастерством мы не можем точь-в-точь повторить оригинал исполнения тех песен, которые я отобрал для нашего ансамбля, но мы стараемся и, в итоге, получается очень неплохо, очень близко. Мне трудно донести до наших певцов свои требования к вокалу. Я не знаю терминологии, сам могу показать только очень по-детски и далеко не все, а в образных терминах, типа: изобрази разъяренную львицу – получается еще хуже. Пока мы разбираемся в том, ярость какого животного лучше подходит для данной песни, проходит несколько репетиций.
– Друзья, а можно, я вам спою еще одну свою песенку, которую мне приходится прятать, потому что не уверен, что нам разрешат петь на английском языке.
Я сел за пианино, поправил микрофон. Эта песенка о том, что было бы неплохо, если бы ты взял что-то несовершенное, грустную песню, например, и сделал ее лучше, только для этого тебе придется пропустить ее через свое сердце…
– Вот, примерно так, мы исправляем нашу жизнь и делаем ее лучше. – Эта песня Пола Маккартни всегда вызывает у меня легкую грусть, – и по-другому нам жить нельзя, не по-людски это будет.
– Как красиво, – заворожено прошептала Татьяна.
Игорь Петрович тоже что-то доставал из кармана и клал обратно. Даже Павел Васильевич несколько раз высморкался подозрительно сухим носом. Проняло, похоже, всех, хотя никто не понимал, о чем я пою.
– Извините, наверное, мне не стоило петь, только испортил всем настроение. – В углу в открытую и почти в голос плакала моя мама. У нас с нею трудные отношения, и единственное, что приходит в голову, почаще ее обнимать и сидеть молча полчаса, а иногда и больше, не зная, что в нашем случае можно или нужно говорить. Ее тоска разрывала мне сердце.
Расходились тихо. Нонна с Игорем Петровичем пошли на общее собрание, а я остался в клубе с мамой.
