Бульба, особо пуховой белкач с рыжей «бородой» из шерсти, доложил группу о подготовке с точки слуха противокусательной защиты. Подготовились основательно: ровным счётом все тушки оснащались шипованными ошейниками, налапниками и наплечниками, что крайне затрудняло процесс кусания даже для тигра, а главное не давало нанести критических повреждений за короткое время, что наиболее ценно. Жмурыш было схватился за уши, что мол тащить ещё такенное погрызище, но его успокоили, цокнув что погрызище не тяжёлое, а вдобавок заменяет часть утепления. Мягкие части «брони» делали из толстого прочного клоха, а шипы — из особо высушенных корней каменной берёзы. А из этой берёзы раньше колуны делали, которые раскокивали обычные поленья, так что шипы были как лёгкие, так и прочные, пух сломаешь.
— Тем более, — добавил Бульба, обводя ушами сотрапов, — Мак и Сит ходили осенью…
— Отвод! — цокнула Рилла, — Не осенью, а лапами!
— Да. А когда болото замёрзнет по большей части, туда вполне вероятно нагрянут копытные.
— А что они там забыли?
— Осинник и ивняк, а также всю прочую ботву, до которой не дотянуться по топи. Ну а за ними подвалят и волки.
— Хорошо если волки, — поёжилась Рилла.
— Это да. Но, как йа слышал, камульфы на зиму кочуют на юг, — заметил Бульба.
— Туда им и дорога, вообще не нужны, — Рилла постучала по столу пером, раздумывая. — А что насчёт того, насколько основательно замерзает болото?
— Вот, сделали схему, — показала Хвойка, — Где трясина совсем трясина, там замерзает плохо или вообще никак.
— А с пуха? — уточнил Бульба.
— Это как компостная куча, — пояснила грызуниха, — Гниёт и от этого греется. Несильно, но хватает чтобы не замерзало.
— А, тогда чистенько. Когда выходим?
— Через два дня пойдёт поезд на Мохов, — просветил Руфыс, — Вроде должно быть место. Доберёмся до нужного поворота, это станция Триельская, а там мышью.
— Это в пух.
Это было в пух, или даже в два. Десятивагонный поезд на Мохов ушёл со станции почти как планировалосиха, и место в нём нашлось. Пуши конечно не занимали натуральные пуховозные вагоны, которые имели сиденья для хвостов и утепление — в таких мотались на дальние расстояния в несколько дней, а если недалеко — лезли поверх мешков, ящиков и бочек, погруженых на платформы и в вагоны. Вдобавок так они сидели на десятом вагоне, и паровоза вообще почти не было слышно, только свистки; в остальном же поезд не издавал почти никаких звуков, кроме шуршания лыж по плотному снегу в колее, и скользил при этом крайне плавно. Само собой плавно — любая неровность просто утюжилась, а падающие на лыжню ветки откидывали вбок скребки на паровозе.
Поезд шёл со скоростью шага четыре, не меньше, так что когда заезжал на просеку в густой лес, а это случалосёнок часто, деревья так и мелькали в ушах. Грызи перецокивались и травили байки, отчего всё дело сопровождалосиха постоянным ржанием, как будто состав вёз табун лошадей. Кто-то свистел на дудке или бренчал на такой струнной штуке, которая издавала мелодичные звуки, и слышалась старинная грызунячья:
Короче цокнуть, несколько часов на поезде отнюдь не утомляли, а даже наоборот, веселили. Один грызь ухитрился даже показать такой фокус — подпрыгнув и схватившись за ветку над платформой, он провисел там и спрыгнул уже на хвост поезда, когда тот подъехал. Не меньше смеха вызвали кабаны, стадом пёршие по лыжне и с диким визгом бросившиеся в разные стороны при приближении поезда — слышать визг и подпрыгивание в снегу толстых тушек было смешно. На самом деле кабаны никак не могли на запомнить, что по лыжне ездит поезд, так что их видимая истерика наверняка была наигранной.
Станция Триельская представляла из себя два запасных лыжных пути, на которых отстаивались паровозы и составы для прокладки этой самой лыжни, а также два больших сарая-склада. Всю эту погрызень пересекали лыжни в три раза меньшего калибра — мышиные. Сдесь с большого поезда сгружали поклажу, которую затем растаскивали по дальним углами мыши — ну и происходил обратный процесс, соответственно. Для облегчения оного на станции имелись платформы вровень с дверьми вагонов, чтобы не поднимать вверх. Пятак наличных пушей сгрузился, и Рилла отправилась в Избу — не просто избу, а Избу, за неимением других — прочистить, как оно. Оно оказалосёнок неоднозначно, так как мыши бегали, но когда — одному пуху известно, расписания никто составлять не трудился, потому как трудновато было бы его соблюдать. Все немногочисленные грызи, которым за каким-то рожном понадобилосиха зимой да в Шишмор, добирались на попутных или вообще своим ходом.
