В ударно-пуховую группу собрались вместе с Макузем Рилла и Руфыс, Ратыш с Речкой, ну и Ситрик снова не усидела на хвосте. Не то чтобы она рвалась в первых рядках кантовать брёвна, но упустить случая переместиться по Лесу не желала. Кроме того, в походе было чем заняться, не напрягая лапы — закартографировать точным образом дорогу и измерить уклоны, записать тип грунта и растительности, и так далее, причём далеко далее.
До Триельской в отсутствии зимы добирались опять-таки по рекам, пользуя паролодки — доплывали до наиболее близкой пристани, и оттуда по тропам через Лес, что уж никак не могло нагрузить белокъ. Тем более, что полная укомплектованность грызопар — всмысле не тот пар, что в паровозе, а двух единиц — обеспечивала ещё более точное попадание в пух. Дело было отнюдь не только в возможности потискать пушную тушку — даже цокнуть более того, тисканью тушки грызи уделяли крайне мало внимания. Дело было в том, что некоторая разность в образе мыслей у грызя и грызунихи, при общих интересах, обеспечивали крайне хрурное общее течение мысли, так цокнуть — а течению мысли пуши как раз уделяли больше всего внимания.
Помахивая пушными хвостами, шестеро пушей сошли с пристани паролодок и углубились в хвойник — сначала тёмный и не особо располагающий, он потом перешёл в смешанный лесок с полянками, ломившимися от ягод, орехов и диких плодов тыблонь и груш. Не застрять тут на много дней было достаточно сложно, но грызи справились, потому как слыхали это всё отнюдь не первый раз. В подлеске маневрировали лоси, хрюкали кабаны, и главное — вообще.
Расширение просек, как это обычно и бывает, происходило посредством паровых тракторов «бобръ» — грызи ещё добавляли, что он добръ, но это само собой. Громоздкие гусеничные колымаги, состоявшие из двух соединённых частей, таскали спиленные брёвна, корчевали пни и разравнивали дорогу скребками — или, если цокнуть строго, грунтовыми ножами. Правда, над «грунтовым ножом» любой грызь хохотал по пять минут, так что всуе старались не упоминать.
Всё было бы точно в пух, если бы не надобность спиливать не как обычно — сухое, а всё подряд, находящееся в полосе выпилки. На самом деле, даже учитывая постоянное проживание глубоко в Лесу, далеко не всякий грызь слыхал своими ушами спиливание живого дерева — потому что никому это под уши не лезло, и никто и не делал. Понятный пенёк, что прокладка просек не только не вредила Лесу в целом, но и очень значительно помогала — впринципе, если задаться целью именно провезти груз, наверняка можно обойтись и без этого, но цель состояла и в провозке грузов, и в создании защитной противопожарной и противоклещёвой полосы.
Во время данных мероприятий пуши постоянно занимались выкапыванием молодых деревьев и кустов — за счёт чего получалось, как ни странно, полно выкопанных деревьев и кустов, нужных где-нибудь в другом месте — туда их и везли, обмотав комли конопляной мешковиной и нагрузив в телегу парового грузовика. Малоценные породы просто рассаживали вдоль дороги подальше тут же, не отходя от орешника, а те что пореже — тщательно упаковывали для перемещения. На самом деле, на больших расстояниях на полосе попадалось мало такого подлеска, так что группы грызей, занимавшиеся этим, в среднем проходили куда большее расстояние за день, чем непосредственно пильщики.
И тем не менее, привыкнуть к тому, что то и дело раздавался треск и падало очередное дерево, было невозможно. Ситрик так вообще старалась не попадаться близко, потому как вид свежей прозрачной смолы, выступающей на спиле, вызывал у неё слёзы. Макузь тоже чувствовал себя неуютно, но поскольку деваться было некуда — втыкался вместе с трясущими и сам брался за пилу.
Пилили по старинке, двулапными пилами, и не менее по старинке отскакивали от валящегося дерева, чтобы не прищемило организм. Опосля этого с бревна спиливали все сучья и верхушку, резали на части и при помощи лебёдочного крана грузили на прицеп паровика. Ветки затем пихали в измельчалку, которая сжёвывала их в щепу — этой же ерундой и топили топки паровиков, чтобы всуе не тратить что-либо ещё. Затем «бобр», оснащённый корчевалкой — длинным чугунным тараном — упирался в пень и выдирал его из земли, сворачивая набок. Другая измельчалка-рубилка, самоходная, подкатывалась к пню и зажёвывала, обрезая пилами корни и кроша сам пень на поленья — эта погрызень опять-таки шла на топливо.
Негодные брёвна везли на топливную станцию Триельской, где жгли в уголь, а годные — чистили от коры, ровняли и складировали, чтобы зимой отправить в Щенков на склад стройматериала — свежие дубины были не особо в пух для срубов, для них годились только спиленные зимой, но на доски и прочие изделия вполне шли. Как раз в связи с этим и возник зацок, потребовавший разбрыльнуть предмозжиями.
— Вот слухните ухом, — показал на просеку Ратыш, — Вдоль всей полосы допуха сколько сушняка и некондиции, и не менее допуха годных стволов. Как бы сделать так, чтобы первое спилить сейчас, а второе — зимой?
— Нап… — чуть не цокнула «напуха» Ситрик, но вовремя одумалась.
