Наряд по офицерскому модулю был легким, но обидным: в него назначали только рядовых. Поставить сержанта на офицерский модуль означало низвести его до положения рядового красноармейца. Делать в наряде по офицерскому модулю не надо было ничего, просто сидеть возле него на лавочке и все Ну, разве что для блезиру пару раз за день подмести коридор или принести ведро воды тому, у кого своих рук нет. А так — с завтрака и до ужина сиди на скамейке и ничего не делай. От скуки сдохнуть можно. Представьте себе: день деньской ничего не делать! Офицерский туалет уберут те, кто не умеет бегать кроссы, а ты сиди и разглядывай горы.
Тоска.
За полтора часа моего дежурства "происшествий не случилось", жаль доложить об этом было некому: все офицеры батальона были на занятиях со своими подразделениями. Чтобы как-то убить время, я сходил в свою оружейку и взял оттуда осветительную ракету, устройство которой меня давно интересовало, но как-то раньше все не доходили руки, чтобы вникнуть. Презирая возиться с мелочевкой, я выбрал "полтинник" — 50мм — засунул ракету за ремень и вернулся на свой пост. Тут я положил картонный цилиндрик ракеты на лавку перед собой и вынул из ножен штык-нож. Никакой академик Павлов не предавался вивисекции лягушек с тем наслаждением, которое я предвкушал наперед от грядущих мне технических открытий. Перво-наперво я, разумеется, отколупал алюминиевую крышку в том торце ракеты из которого вылетает осветительный заряд. Под крышкой был круглый картонный пыж, который плотно примыкал к внутренней стенке цилиндра и толстым штык-ножом его было не поддеть. Я отложил штык-нож и повертел стальную манжету посередине цилиндра. Манжета ничего не открывала и ничего не закрывала, а только регулировала дальность полета заряда от восьмисот метров до тысячи двухсот. Целый, пока еще, обратный торец заканчивался алюминиевой пробкой, посаженой на резьбу. Ненужно было ее отворачивать, чтобы узнать что находится под ней. Ее вообще ненужно было отворачивать, потому что под ней находилась капроновая нитка со стальным колечком на конце и если потянуть за эту нитку или просто случайно ее дернуть, то даже жутко подумать о том, что произойдет. Увесистый заряд, способный взлететь на целый километр, должен иметь дурную подъемную силу, которая выталкивает его на такую высоту. Попади заряд в грудную клетку — пробьет как салфетку. А если, горящая ярче электросварки, осветительная шашка попадет в фанерный модуль, то она легко пройдет сквозь стену из двух тонких листов фанеры, между которыми зажат горючий пенопласт, и пока не растратит свою дурную силу, будет целую минуту скакать внутри модуля по непредсказуемой траектории, шипя и брызгая пламенем. Через четыре минуты от того модуля останется только бетонный фундамент и горькое пепелище, а служба моя удлинится еще на несколько лет, сверх отмерянных Конституцией двух.
Господи!
Как же мне надоело служить!
Как же мне все здесь надоело!
Как же я хочу домой!
Я осмотрел себя и пришел в уныние. Я увидел руки свои в рукавах хэбэшки, живот свой, прикрытый все той же хэбэшкой, застегнутой на пять латунных пуговиц, кожаный ремень, змеёй обвивавший меня и холодно поблескивающий начищенной бляхой. Это была верхняя половина меня. Ноги мои в галифе все из того же хэбэ прятались в кирзачах.
Пусть хэбэ на мне было хоть и линялым, но чистым, пусть сапоги начищены дочерна и подвернуты по-гусарски, пусть ремень кожаный и пряжку на нем я от делать нечего до блеска надраил шинельным лоскутом. Но это же всё — хэбэ, кирза и рИмень!
Униформа!
Роба!
Год! Бесконечно долгий, тягучий год я уже хожу в этой робе и все вокруг меня ходят в таких же робах. Куда ни посмотришь, в кого ни упрешься взглядом — везде одно только хэбэ цвета хаки разной степени линялости. От нового, болотно-зеленого до ношеного, снежно-белого.
Год! Бесконечно долгий и тягучий год, в котором мне, как и любому из нас, нужно было прожить каждый день и каждый час. Целый год никого из тех, кого я ежедневно вижу, не волнует: поспал ли я, поел ли? Здоров ли вообще? Уже целый год отцы-командиры, глядя на меня, стоящего в строю, отмечают для себя только то, что я живой и, следовательно, готов к выполнению любых приказов. Уже целый год во мне никто не видит человека, зато все расценивают меня только как боевую единицу, в надлежащей степени подготовленную для ведения боевых действий в условиях горно-пустынной местности.
