За этот год вся моя прежняя беззаботная и спокойная гражданская жизнь, мама, дом, друзья, школа — все то, чем жил прежде — удалилось на периферию моей памяти, загруженной положениями уставов, инструкций, наставлений и приказов. И мне не верилось, что когда-то я носил футболку, джинсы и кроссовки, и что тот худой пацан с модной стрижкой и наглым самоуверенным взглядом, который смотрит на меня со старых фотографий — это я и есть. Каждый раз, наводя порядок в тумбочке и натыкаясь на целлофановый пакет с письмами и фотографиями, я встречался с взглядом, который я "прежний" смело и дерзко бросал с глянцевого картона на меня "настоящего". Мне не нравился этот хлыщ на фотографии. Не нравился потому, что мне многое повидалось за этот год и я хорошо знал, что этот вызывающий взгляд и развязная поза только оттого, что "того" паренька еще не ломали так, как ломали меня.
Как следует.
С душой и прилежанием.
До полного изнемогания.
Вот "он" потому и красуется на фотках, что пока еще непуганый и неученый обстоятельствами из которых нет выхода.
Салабон!
А я… Я точно знаю, что позади только один, первый год службы и впереди у меня еще один точно такой же год, в котором триста шестьдесят пять дней. И снова мне нужно будет прожить каждый день и час этого года, то есть умудриться поесть по возможности сытнее, поспать хотя бы семь часов в сутки, круглосуточно следить за чистотой своей хэбэшки и начищенностью сапог, потому что нет у меня да и не положено мне никакой другой одежды и обуви. А самое главное и самое трудное — еще целых триста шестьдесят пять раз приложить все усилия к тому, чтобы поменьше работать и чтобы "рулетка не выкинула шарик на мой номер".
Вокруг идет война все-таки…
От таких мыслей мне захотелось застрелиться.
"Кто сказал, что нельзя? Вон, Плехов, каждую неделю тростит на плацу: застрелился такой-то, повесился эдакий. Им можно, а мне нельзя? Вот сейчас пойду в оружейку, возьму первый попавшийся под руку автомат и решу все свои проблемы разом и на всю оставшуюся жизнь!".
Мысль мгновенно избавиться от тяжелой и надоевшей службы, пусть даже и через самоубийство, показалась мне весьма соблазнительной, но преждевременной:
"А вот интересно:
Я выкинул из головы мысли о самоубийстве и сосредоточился на готовой к вскрытию ракете. Еще через час, когда картонный тубус ракеты был выпотрошен и за ненадобностью выброшен, а из него были извлечены стальная капсула с осветительным зарядом и цилиндрический кусок пороха по виду и на ощупь похожего на мыло, наступило время обеда. Так как я стоял в наряде и на ремне у меня болтался штык-нож, то я посчитал себя вправе пойти на прием пищи без строя и раньше всех. В столовой было все то же самое, что и всегда — борщ, перловка, компот. Ввиду полного и абсолютного безделья я не чувствовал себя ни утомленным, ни голодным, поэтому намазал на хлеб тушенку, запил компотом и вернулся на свой пост. В следующие два часа не произошло ничего примечательного.
Офицеры вернулись в модуль для короткого отдыха.
Скубиев попросил принести ведро воды и стал мыть пол у себя в комнате.
Двое саперов пришли убирать туалет и убирали его с перекурами почти час.
Прилетела пара вертушек и летуны пошли обедать в офицерскую столовую.
Офицеры вернулись к своим подразделениям и модуль снова опустел.
Тоска.
Скука смертная.
Я уже давно провел рекогносцировку местности, прилегающей к модулям и не знал чем себя занять. Стальная капсула с осветительным зарядом была раскурочена и из нее извлечен парашютик, ради которого я и нанес имущественный ущерб Советской Армии, изломав целую и годную к стрельбе осветительную ракету. Этот парашютик я вечером повешу над своей постелью на втором ярусе, чтобы мне сверху не сыпался на подушку песок. Безделье сделалось до того мучительным и нестерпимым, что я решился на неслыханный для черпака поступок — подмести коридор модуля.
Сам.
Не из-под палки.
Без приказа.
