Второй год полностью

Я набрал в умывальнике ведро воды, разбрызгал ее внутри модуля, чтобы прибить пыль, и стал не торопясь шуровать щеткой, сравнивая чистоту позади себя с валом пыли впереди. За месяцы своего афганского духовенства я в совершенстве освоил воинскую специальность "подметальщик полов" и труд не казался мне тяжелым. Зато возникла хоть какая-то осмысленность бытия и нужность моего пребывания в офицерском модуле. Как это всегда и бывает в армии, расплата за трудолюбие наступила скоро. Ведь говорили же мне умные люди: "если хочешь поработать — ляг, поспи и все пройдет"! Не то слово — "говорили". Вдалбливали. Целый год вдалбливали в мою бесталанную "кукушку". Ан нет — дураку все не впрок.

В то время когда я мел, вдруг стало мало света. Я обернулся… и увидел Рыжего, стоявшего в проеме двери и со злорадной улыбочкой смотревшего на то как я вожу щеткой по бетонному полу. Если бы солдат срочной службы умел краснеть — я был бы сейчас бордовей свеклы.

Стыд!

Стыд и позор!

На втором году службы черпак до того уронил свое достоинство, что взялся за щетку!

Даже если тебе приказывают… Даже если тебя заставляют… Даже если кары небесные тут же обрушатся на тебя в случае отказа… Не бери щетку в руки!

Ты — черпак!

Ты — элита!

Ты — опричник!

Ты — дворянское сословие Сухопутных Войск!

Откажись. Получи по морде от шакала или куска. Сядь на губу. Погибни в бою. Сам, в конце концов, дай "в ответку" настырному шакалу.

Но щетку в руки брать не моги никогда и ни при каких обстоятельствах!

По воинскому этикету мне, в соответствии с моим положением в табели о рангах, следовало не наводить порядок самому, а перед сдачей наряда сходить в свою палатку, привести сюда Константина, вручить ему эту самую щетку, ткнуть пальцем в пол и сказать:

— От сих до сих. Время пошло.

А вместо того, чтобы жить как черпак и вести себя как черпак, я, будто на первом году службы, стою посреди коридора и растеряно смотрю на своего друга и понимаю, что падаю в его глазах.

— Га! — гусем-лебедем загоготал Рыжий, — Га! Припахали душару! Га-га! Повышаешь квалификацию?

Развязной походочкой "от бедра" он прошел по чистому, только что моими руками подметенному полу с видом придирчивого сержанта.

— Пардон, — Рыжий остановился возле пыльного вала и с деланным изяществом на цыпочках переставил одну ногу через него и не торопясь перешагнул пыль, глядя на нее брезгливо.

Я перехватил щетку двумя руками за конец и двинул грязной щетиной Вовке по морде, но он успел отклонить корпус назад и его достало только слетевшей со щетки пылью.

— Козел! — заорал он на меня, — смотри куда пылишь!

Тут только я заметил, что подмышкой у Рыжего зажата буханка свежего белого хлеба.

— Урод ты, больше нет никто, — обиделся Вован, — Я пришел к тебе в палатку в гости. Как к человеку. Мне сказали ты в наряде по модулям. Я пошел на хлебозавод, взял булку горячего хлеба, а ты…

— Извини, Вован. Погорячился. Ты погоди камас, Мне метров шесть домести осталось.

— Ничего-ничего, — Рыжий сделал успокоительный жест рукой, — Ты работай, работай… дух со стажем.

Я поджал губы и смолчал, а Рыжий вышел из модуля, оставил хлеб на лавке и вернувшись, взялся за ведро:

— Давай, помогу что ли?

Через десять минут, помыв руки, мы сидели на лавочке, привалившись спинами к модулю, ломали горячий хлеб, цедили сгущенку из одной, пробитой моим штык-ножом, банки и щурились на горы. Говорить не хотелось — было просто хорошо и спокойно сидеть рядом и думать. Мысль, которую я думал, была настолько огромна, что больше не умещалась в моей голове. Я легонько толкнул Рыжего локтем в бок.

— Чё те? — лениво отозвался он, разморенный теплым солнышком, унылыми горами и только что съеденной сгущенкой с хлебом.

— А я ведь сегодня застрелиться хотел, Вован, — признался я в сокровенном.

— Дурак что ль? — скосил он на меня один глаз.

Я не знал как объяснить свое состояние, поэтому ответил просто:

— Задолбалася я служить Вовчик.

Рыжий усмехнулся моей слабости:

— Ты один что ли такой в полку?

Он не понял. Он не понял меня. Ведь не "тяготы и лишения воинской службы" мне тяжело или надоело "стойко переносить"! Да не тяжело это вовсе — наряды, зарядка, кроссы, тактика, огневая. А если и тяжело, то не смертельно. Ко всему этому привыкаешь. Даже к войне привыкаешь и перестаешь замечать, что ты на ней, на войне, как раз и находишься. И если я не загнулся от службы за первый год, то уж за второй-то точно не сдохну. Как же объяснить, что мне надоело всё?! Все, что только есть а армии — мне в печенки въелось и вызывает душевное отторжение! Бэтээр, автомат, палатка, каптерка — глаза бы мои на все это не смотрели! Мне не тяжело несколько раз в сутки встать в строй и постоять в строю, но мне просто надоело это делать! Мне хочется скинуть свою форму и сапоги и одеть что-нибудь легкое и гражданское, а эта самая форма, эта роба, приклеена ко мне как чешуя к ящерице — намертво. Будто родился я в этой чешуе и умру в ней же.

Как ящерица.

И с правами ящерицы — бесправным исполнителем чужих приказов.