О, эти пальцы… Сколько я завидовал их обладателю? Длинные, тонкие, как у лучших пианистов и античных статуй. Но теперь они не кажутся мне такими прекрасными, им недостает былого изящества.
Сколько кругов ада ты прошел, прежде чем смерть милостиво забрала тебя, Иль-Ре?
- Переверни, - небрежно брошено ближайшему из охранников. Даже белая маска не в силах скрыть мелькнувшего на его лице отвращения. Отвращения к тому, кого боялись проводить даже взглядом.
Но… царская мантия неизбежно падает, а судьба равнодушно меняет фаворита. Фортуна и так улыбалась тебе слишком долго.
Усилие, и следы разложившейся плоти остаются на белых перчатках, а тело оказывается лежащим на спине. Внезапное движение привлекает внимание.
И отвратительная серая мерзость в спешке пытается покинуть место недавнего пиршества. Ну, хоть кому-то ты был действительно полезен. Грязной крысе.
Разорванная материя не скрывает раскуроченной грудной клетки и торчащих осколков сломанных ребер.
Белые кости… Какой контраст с черным блестящим полотном плаща.
Через зияющую дыру в груди видны ошметки внутренностей. Кажется, что там можно рассмотреть даже сердце - мертвое, потемневшее, холодное.
Наверное, никто не сможет поручиться, что оно не было таким и при жизни.
Выставленный кадык.
И самое сладкое напоследок…
Лицо обглодано так, что не узнать, с почерневшими обнаженными мышцами в обрамлении мокрых и слипшихся от крови волос. Разбитые скулы, порванные губы, лоскуты кожи на висках.
Сломанный, свезенный набок нос. Правого глаза вовсе нет - выеден до самой глазницы и дальше, а по обезображенной щеке медленно сочится темная слизь.
От левого глаза остался только высохший белок и выцветший растворившийся зрачок.
Бордовые куски плоти и позеленевшие куски кожи в обрамлении черной запекшейся корки - вот что сменило аристократическую бледность.
Но ты и сейчас прекрасен, черный принц.
Король, лишившийся регалий. Катана у стены, окропленная кровью.
Сорванные с шеи кресты, разорванная цепочка в грязи чуть поодаль.
Внимание отвлекает белая макушка, невесть откуда возникшая справа. Тянется, вертит носом, вдыхая воздух, морщит носик и утыкается в мое бедро. Ободряюще треплю светлые прядки. Папочка с тобой, моя прелесть.
Отстраняется и снова ведет носом по воздуху, отползает. Наклоняется вперед…
- Фу! Испачкаешься!
Подняться и отряхнуть идеально чистые брюки. Поправить перья на растрепанном боа, повернуться к охране.
- Да здравствует новый король!
***
Две тысячи триста восемьдесят два шага. Пятьдесят ступенек. И множество рваных вздохов, негромких стонов и скрип стиснутых зубов.
Шаг, шаг. Вверх по лестнице. Бетонные ступеньки, обшарпанные пролеты, а вот и нужная мне дверь. Я оставил ее незапертой, уходя пару часов назад. Тихо в квартире. Направляюсь в ванную, поскорее смыть с себя эту мерзость.
Щелкает выключатель, загорается свет. Электричество в Тошиме - просто сказка.
Как и вода из включенного душа - такая горячая, что пар поднимается и льнет на плитки. Торопливо скидываю одежду, свалив бесформенным комом в углу. Позже постираю.
О, боже, просто блаженство. Горячая вода расслабляет уставшие мышцы.
С остервенением тру себя найденным куском мыла, пахнет какой-то хренью - то ли ромашкой, то ли еще какой гадостью. Плевать. Главное - чистый.
Понежиться бы немного, но нет. Нельзя. Потом, когда-нибудь.
Выключаю воду, стягиваю с батареи теплое полотенце. Воняет этими же чертовыми ромашками… Что поделать, другого мыла я здесь не нашел.
Наскоро вытираюсь, оборачиваю полотенце вокруг бедер и тороплюсь в дальнюю комнату. Мне нужен отдых, да и не только он.
Осторожно крадусь в темноте, окна завешаны плотными одеялами. Огибаю большую кровать - должно быть, раньше она принадлежала семейной паре - и, отогнув край одеяла, забираюсь в теплую постель. Почему теплую?..
Тянусь вперед, на ощупь, касаюсь теплой кожи и ткани.
- Сделал, как ты сказал… - чуть слышно, шепотом, а вдруг он спит? Но нет…
- Умница, маленькая рыбка.
***
Совсем рядом, меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Боюсь ближе. Тебе и так… больно. Хоть и терпишь, сжимая зубы, но я же знаю.
Раны туго перетянуты, но от этого они не болят меньше.
Третьи сутки.
Думаешь, что я не слышу, как ты стонешь по ночам. Не сплю, твою мать, не могу спать.
Не могу, но упорно сжимаю веки и отодвигаюсь подальше, боюсь ненароком причинить еще большие страдания.
Спиной ко мне. В темноте вижу только смутные очертания правой руки, одним неразборчивым белым пятном.
Перекатываюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку. С этим проблядским запахом ебаной ромашки. Наволочку грызть готов.
Шорох простыней, сдавленное ругательство. Секунда, и что-то падает на пол. В полной тишине звук кажется особенно громким и еще долго, как эхо, отдается в моей голове.
Бутылка с водой. Я оставлял ее на тумбочке.
Поднимаюсь, опираясь на руки. И, не глядя, шарю по полу - с моей стороны тоже должна быть одна. Нашел. Цепляю кончиками пальцев, подкатываю ближе… в ладони.
- Вот. Возьми.
- Я и сам могу достать. Не инвалид. - Ты никогда не шипел на меня с такой злобой.
