Несмотря на упомянутый горький опыт, евреи и юдаизированная европейская интеллигенция не отказываются от поисков «избранного народа». Впрочем, избрание «униженных и оскорбленных» всегда было сопряжено с практическими целями — поиском новых рынков сбыта для собственной интеллектуальной продукции, которая не находит спроса в культурно пресыщенной метрополии. В последнее время цели таких поисков становятся, по счастью, все более экзотичными: Китай, Камбоджа, Куба, Никарагуа. А также душевнобольные, как для Фрейда и Фуко, или индейцы Амазонии, как для Леви-Стросса, или деревья в лесах Германии, как для немецких «зеленых». В свое время не менее экзотическим, хотя и более рискованным, был выбор Лессинга и героев его книги: в качестве «обиженных» судьбой представителей общечеловеческого принципа они выбрали немцев — тех самых, которые провозглашали превосходство арийской расы.
Этот выбор, на первый взгляд довольно странный, в действительности имеет глубокие причины — прежде всего историко- философские: хотя теоретики превосходства арийской расы ставили частное (то есть арийскую идею) превыше общего (идеи человечества в целом), они обосновывали это превосходство апелляцией к чему-то более универсальному, чем человечество и его культура, — к идее космоса, объемлющего все живое и мертвое; арийцы, согласно их обоснованию, имеют привилегированную связь с этой универсальностью. И хотя теоретики арийского превосходства критиковали стремление к универсальному, они тем не менее продолжали иудео-христианскую теоретическую экспансию. Ницше был в этом отношении типичным просветителем — не только потому, что он, как уже было сказано, выстроил свою концепцию космоса на базе иудео-христианской традиции, но и в первую очередь потому, что он продолжал критическую тактику Просвещения, разоблачая разум как заблуждение. Лессинг подчеркивает это обстоятельство и напоминает читателю, что подлинным автором ницшеанского учения — и, стало быть, арийской идеи в ее интеллектуально приемлемой форме — являлся еврей, Пауль Рэ, которому, в отличие от Ницше, не хватало всего лишь верхоглядства, энергии, самодовольства и арийской крови, чтобы добиться славы.
Кроме того, Лессинг и его герои ценят арийство не за те случаи, где оно достигло успеха или сулит успех: так, в лице Максимилиана Гардена Лессинг представляет читателю тип еврея-карьериста, не вызывающий у него никакой симпатии. Скорее Лессинга привлекает трагическое арийство Ницше и Клагеса. Герой Ницше одиноки беспомощен; он, единственный сильный, противостоит заговору слабых, охватившему весь мир, и это делает его слабее самого слабого. Герою Ницше не остается ничего, кроме смерти, которую он любит и к которой стремится. Все евреи Лессинга являются ницшеанскими героями par excellence. В их окружении арийская идея выглядит трогательно беспомощной, вызывающей сентиментальное умиление — такой она, надо полагать, казалась многим в Германии после проигранной войны.
Есть, бесспорно, еще одна причина того, почему Лессинга привлекал антисемитизм ницшеанского арийца: в те времена, когда писал Лессинг, еврейство приобрело (особенно благодаря Ницше и Клагесу) грандиозное и провиденциальное значение по сравнению со всеми прочими историческими силами. Это значение было сугубо негативным и разрушительным, но это обстоятельство не имеет особого значения — скорее наоборот, если вспомнить призыв Ницше «жить опасно». У Ницше евреи стали движущей силой истории, без которой арийские народы закоченели бы в своей «любви к судьбе»; можно даже сказать, что евреи и есть та судьба, которую арийцам суждено возлюбить именно за то, что она сулит им погибель.
По сравнению с этой метафизической и космической миссией еврейства сионистский призыв, побуждающий евреев оставаться евреями и в то же время «стать как все прочие народы», или либеральный призыв отказаться от еврейства и тем самым стать как все прочие люди представляются по-обывательски ограниченными.
