Островская и Рудой великолепные знатоки, и я склонен доверять им во всем, что касается древних индийских текстов. Но ведь при переводе существует две стороны, два языка: тот, с которого переводят; и тот, на который переводят. И как это ни странно, но иногда выражение оказывается более понятным для переводчика на языке оригинала, чем на родном. Почему? Потому что в родном языке может отсутствовать четкое понимание описываемого явления, и переводчик должен выбирать между двумя или более подходящими словами. Как осуществить этот выбор?
Слово есть лишь имя какого-то явления. Это если мы подойдем поверхностно. Если мы попытаемся присмотреться, то увидим, что явление нам недоступно даже для называния, если у нас нет соответствующего понятия. А что такое понятие? Понятие – это образ явления. Можно сказать, умственный образ, который вызывается именем.
И получается, что слово есть имя, но не явления, а образа явления, то есть понятия. А для явления именем будет само понятие о нем.
И вот, когда мы говорим о читте, мы налетаем на то, что ее переводят то как сознание, то как ум, то как мышление или даже разум и рассудок. Что это значит? Только одно: переводчики не знают, какому понятию принадлежит имя читта. Какому понятию в санскрите.
Это не совсем точно, потому что, читая того же Патанджали, можно выбрать из текста достаточно подробное описание читты. И любой внимательно читающий Патанджали переводчик произвольно и непроизвольно (подчеркиваю: непроизвольно) это описание видит и знает. Но затем начинаются трудности, потому что описание или образ некоего иноязычного понятия нужно соотнести с образами близких к нему понятий в родном языке. А их оказывается несколько и ни одно не совпадает с переводимым в точности. Какое имя выбрать? Какое подскажет чутье переводчика. А как быть уверенным, что это верное имя? Непросто это. Вот мы и имеем разные переводы у разных переводчиков. Их чутье оказывается не таким уж надежным инструментом.
А как же осуществить надежный перевод такого сложного понятия, как читта? Как ни странно, для этого надо перестать быть переводчиком. Следуя мысли А. Ф. Лосева, перевод – это, в первую очередь, понимание, особенно философского или психологического текста.
А что мы имеем в данном случае? Древнеиндийский текст? Текст йоги? Философский текст? Или текст психологический? Понятие читта, раз его переводят то как ум, то как сознание, явно является понятием психологическим. А это значит, что перевести его можно только с помощью определений соответствующих понятий, данных психологией.
Островская и Рудой люди широкой культуры и прекрасного образования. Я не раз замечал, как они показывали знакомство с психологической наукой. Следовательно, я могу предположить, что в данном случае их академический перевод отражает современные научные представления о предмете, и наука индология считает, что под именем «читты» у Патанджали скрывается то, что следует отождествить с пониманием сознания наукой психологией.
Но в таком случае лично мои знания об устройстве человека, приходят в возмущение. Что-то не так с «деятельностью сознания». Можем ли мы вообще говорить, что сознание действует? Или же это может относиться только к уму?
Разобраться в этом непросто, потому что современная академическая психология сделала все возможное, чтобы этот вопрос простым не выглядел. Чего стоит только определение сознания, которое дает «Современный словарь по психологии» Юрчука: «
Надеюсь, что Рудой и Островская исходили не из этого, язык не поворачивается сказать, определения.
Более привычное и соответствующее марксисткой науке определение дает словарь «Психология» Петровского и Ярошевского.
«
Как кажется, это гораздо ближе к пониманию Рудого и Островской; но по-прежнему остается вопрос: а может ли у «совокупности образов» быть деятельность? Как впрочем и у «уровня отражения»?
