— Слушай дальше. Вернувшись из коридора, он включил свет, бросил деньги на тумбочку и сказал: «Цыпа, давай-ка вставай. Тебе нельзя здесь оставаться. Через час придет моя девушка». Он поднял меня на ноги и сунул мне мои вещи, а увидев на простыне кровь, разозлился, потому что теперь ему было нужно перестилать ее.
— К тому времени я будто бы онемела. Не чувствовала вообще ничего. Пока он меня подгонял, я оделась. Он извинился за то, что не может меня отвезти — ведь ему было надо поменять простыню, — вытолкнул меня в коридор и запер дверь на замок.
По ее щекам потекли слезы.
— Мне пришлось идти через всю казарму одной, пока ублюдки вокруг смеялись, отпускали грязные шутки, спрашивали, понравилось ли мне быть распечатанной таким жеребцом, и предлагали добавить еще — мол, лишь попроси.
— О Хизер. — Райлан непроизвольно обнял ее, и она, прильнув к нему, задрожала.
— Кое-как добравшись до дома, я села в душ и оттерла с себя его запах, смыла все липкое между ног. Всю ночь я проплакала. Потом несколько дней не могла подняться с кровати. Мама жутко перепугалась, стала умолять меня рассказать, что со мною стряслось.
Райлан мягко баюкал ее, пока она всхлипывала.
— Но когда я наконец-то сломалась и призналась во всем, она не стала меня утешать. Нет. Она накричала на меня и назвала шлюхой, а потом сорвала с моей шеи жетоны и сказала, что я опозорила память отца, что он сейчас плачет на небесах, что его сердце разбито. Она сказала, что я грязная грешница, что отныне мне запрещено появляться перед приличными, богобоязненными людьми. Больше никакого церковного хора, никаких молодежных групп, ведь я могу развратить невинных детей.
Райлан прижал ее к своему плечу, и она, уткнувшись в его футболку лицом, сдавленно прошептала:
— Конечно же, я забеременела, и мама не разрешила мне сделать аборт. Она и ее подруги показали мне ужасные фотографии абортированных младенцев, сказали, что это убийство, что Господь, поместив в мое чрево ребенка любовника, наказывает меня за мой грех.
— А потом, после того, как они «спасли жизнь моего малыша», и он появился на свет, меня выставили за порог. Мама сказала, что будет молиться за спасение моей души, но видеть меня больше не хочет.
Райлан закрыл глаза.
— Что же ты сделала?
Хизер с искаженным лицом отодвинулась от него.
— Взяла ребенка и пошла жить к подруге. Танины мать и отец сидели в тюрьме, и она жила с двумя старшими братьями. Как-то ночью один из них пришел в мою комнату и сказал, что мне можно остаться у них при условии, что я буду с ним спать. «Жить за бесплатно здесь ты не будешь». Что еще мне оставалось? Я дала ему. И его брату. Они растрепали об этом, и за мной окончательно закрепилась репутация шлюхи. Чем я могла оправдаться, если у меня на руках был ублюдок?
Райлан присел рядом с ней на ступеньку. Она казалась хрупкой, будто стекло, будто любое крошечное движение могло разбить ее вдребезги.
— Я ненавижу отца Скотта всем своим существом. Он разрушил мою жизнь — ради пари. Надеюсь, он сдох. Умер мучительной смертью и теперь поджаривается в аду. — От ярости ее голос дрожал. — А если и нет, и я когда-нибудь увижу его, то прикончу своими собственными руками.
Она повернулась к Райлану.
— Когда я смотрю на сына, то вижу одно: мужчину, которого ненавижу так сильно, что готова убить. Скотт его точная копия. И я ненавижу его.
— Хизер, но это несправедливо…
— И без тебя знаю, что нет. Но он тоже разрушил мою жизнь, не меньше отца. Если б не он, мама со временем могла бы простить меня или хотя бы не выгоняла до окончания школы. Из-за него мне пришлось стать шлюхой по-настоящему и продавать себя до тех пор, пока я не забыла, как быть другой.
Райлан хотел возразить, сказать, что Скотт в ее горе не виноват, что он не может изменить свою внешность, и что, цепляясь за прошлое, она ничего не изменит... но, посмотрев ей в глаза, он увидел, что они горят каким-то безумным, неестественным блеском. Омут всепоглощающей ненависти затянул ее так глубоко, что она больше не могла прислушиваться к логическим доводам.
Хизер поднесла бутылку к губам и, успокаивая себя единственным известным ей способом, сделала долгий глоток. Райлан закрыл глаза. Скотт должен как можно скорее уехать отсюда и никогда не возвращаться назад.
Он встал и, услышав из-за спины какой-то сдавленный звук, оглянулся. И в ужасе отступил, увидев, что у крыльца с побелевшим лицом стоит Скотт. Господи, сколько он успел услышать?
— Это неправда, — с хриплой мукой вымолвил Скотт. — Это не может быть правдой.
Хизер, выглянув из-за Райлана, оскалилась на него.
— Не веришь, что твой драгоценный папочка был подлой скотиной? Но это чистая правда. До последнего слова.
— Нет! — крикнул Скотт и взбежал по ступенькам.
Райлан заслонил собой Хизер, но Скотт оттолкнул его в сторону, и он отлетел к перилам крыльца. Они хрустнули под его весом, но выдержали.
