— То-то же…
Любава слезинку вытерла кончиком платка, сыну улыбнулась.
— Вырос ты у меня, Феденька, скоро внуков мне подаришь.
— Постараюсь, матушка.
— Только сначала с законной женой постарайся, а потом уж и с Устиньей. Глядишь, и вовсе ее в палатах оставишь, будет жить на твоей милости, слова не пикнет.
Федор закивал.
Явно его такая перспектива вдохновляла. Любава сына по голове погладила.
Сколько ж она для него перенесла, сколько сделала… чуть-чуть еще и все хорошо будет. Вот она, сильная кровь, и дети у Феденьки будут, здоровые… а Аксинья, или там Устинья…
Какая ей разница, что с бабами этими будет?
Пусть хоть подохнут обе, ей оно безразлично! У нее Феденька есть, сыночек родненький, о нем она и заботиться будет. А эти…
Сами встретились?
Сами и виноватые…
Устя не успела вещи в сундук сложить, потаенная дверца скрипнула.
Обернулась девушка, заулыбалась.
— Боренька!
— Устёна!
Царь к ней шагнул, за руки взял.
— Устёна, милая ты здорова ли?
— Теперь здорова, Боря. Теперь хорошо все.
— Ты с мачехой моей договорилась? Она тебе что пообещала?
Вмиг единый Устя посерьезнела, руки высвободила.
— Боря… сядь, прошу тебя. Послушай. Плохо все очень.
— Что — плохо, Устёна? Мне кажется, так все очень хорошо даже. Пусть Федька на сестре твоей женится, лишь бы не на тебе.
— Женится, — невесело Устинья усмехнулась. — Другое плохо, Боренька. Не сама я упала, не своей волей, Аксинья, дурочка маленькая, мне в косу жемчуг вплела, не простой, заговоренный. Паука того помнишь?
Борис только кивнул. Вмиг хорошее настроение как тряпкой стерло.
Помнил ли?
В другое время и не поверил бы, и не задумался. А вот так, когда аркан с него сняли, когда сам паука видел, когда горело сушеное чудовище, а его аж трясло…
Запомнишь после такого. И во все поверишь.
— Ты сказать хочешь…
— Хочу, Боря. Царица Любава из рода Захарьиных. А брат ее, боярин Данила,
— Так…
— Боярина нет, а жемчуг есть. А от царицы вдовой черным не несет, но что-то на ней есть. Сама я и половины не понимаю… Добряне бы ее показать, да нельзя той из рощи выходить. Бабушку попросить посмотреть?
— Попроси.
— Ей во дворец хода нет. Волхва она, когда патриарх узнает — худо будет.
— Как же он узнает, когда на свадьбу все Заболоцкие пожалуют? И бабушка твоя в том числе.
— Ох, Боря…
— Вот, и потихоньку на мачеху мою посмотрит.
— Ты лучше сам вспомни, как отец твой с ней познакомился, как полюбил ее… как… прости, Боря, но — как матушка твоя умерла? Не было ли в том чего неладного?
— Не знаю, Устя. Матушка ребенка ждала, родами умерла. Потом через месяца два отец к боярину Раенскому в гости пошел, а там Любава эта подолом вертит… и словно… приворожили его⁈
— Ты сам сказал, Боря, не я….
— Устя, а можешь ты в матушкиных покоях побывать, посмотреть? Вдруг и увидишь что-то?
— Я — вряд ли. Сила-то у меня есть, а знаний не хватает. Вот бабушка, как придет, могла бы. И посмотреть, и увидеть. А разве…
— Нет, — Боря вопрос угадал. — Когда матушка умерла, я отца на коленях умолил покои ее закрыть наглухо, ключ от них мне отдать. Приходил туда, — голос взрослого уже мужчины дрогнул, изломался. — Когда отец на Любаве женился, та матушкины покои захотела, сильно. Да я отцу сказал, что ежели она в матушкины покои хоть ногой ступит, я с собой покончу.
— Он и воспротивился?
— Да.
— Слов ровно и не слышал, а когда ты… ты ведь сделал что-то?
— Нож взял, перед дверью встал, сказал, что сейчас на нож тот брошусь, — Борис ворот рубахи, шелком да золотом шитой распустил, шрам на плеча показал. Длинный, кривой, — Я и кровь уж пустил себе, я не остановился бы.
— Страх за тебя и приворот преодолел. Ненадолго, наверное?
— Ненадолго. Но матушкины покои отстоял я, никто туда не вошел.
— Ох, Боря… давай мы с прабабушкой сходим. Я могу и не понять, даже если почувствую, а спустя столько лет любой след хрупким станет. Пожалуйста, давай не рисковать.
Хотелось Борису пойти прямо сейчас, и разобраться во всем сейчас — стерпел. Опять же…
Узнает он, что матушку отравили или еще как сглазили — что сделает?
Хотя это вопрос глупый.
Что-что, да просто отправит Любаву в монастырь. Навечно.
И монастырь выберет такой, чтобы пожила подольше и помучилась побольше. Вон, скальный монастырь! В скале вырублен, не сбежишь, не выживешь долго. Прекрасное место!
— Думаешь, Любава отца приворожила?
— Не знаю, Боря. Про первую любовь много сказано, а ведь еще и последняя есть, самая сладкая и самая горькая. А про нее частенько забывают. Мог твой отец и сам полюбить, так тоже бывает. Молодая, красивая, обаятельная — что еще надобно?
— Много чего.
— Тебе. А отцу твоему?
Боря только вздохнул.
— Чужая душа — потемки.
— То-то и оно, Боря. Мог и сам полюбить, а могли и помочь, сейчас уж не угадаешь. Охххх…
— Устя, что не так?
