Боярышня стоит, симпатичная, коса длинная, каштановая, личико симпатичное. Не красавица редкая, навроде той же Утятьевой, но очень даже приятная боярышня. Фигурка, опять же, и спереди есть на что полюбоваться, и сзади за что ущипнуть… прости, Господи, за мысли грешные. Ну точно б ущипнул лет тридцать тому назад, а сейчас только смотреть и осталось.
Стоит, глазищи опустила, как оно приличествует, руки тоже спокойно опущены, платье не перебирают, не нервничает боярышня. Вины за собой не чует, да и какая на ней вина?
Что царевичу она по сердцу пришлась?
Так то и не грех, он парень молодой, она девушка красивая, такое и само по себе случается. Почему эта, а не та?
И не таких любят-то! Макарий всякие виды видывал, и с хромыми живут, и с рябыми, и с косыми. И ведь любят же! И живут-то счАстливо.
— Проходи, Устинья Алексеевна, удели уж старику времени немного.
Боярышня прошла, села, на прибор чайный посмотрела. Нарочно Макарий его поставил, иноземный, с кучей щипчиков, сахарницей, молочником, прочей утварью — интересно ему стало.
— Поухаживать за тобой, владыка?
— И поухаживай, чадо. Я чай с молоком люблю, грешен.
Пристрастился, приучила его Любава, сначала вкуса не понимал, а потом приятно стало. Но девчонка-то эта откуда что знает?
И руки не дрожат у нее, и движутся спокойно. Видно, не в первый раз она такое проделывает.
— Я погляжу, у тебя дома тоже чай любят?
Устя головой качнула быстрее, чем подумала.
— Нет, владыка, не любят. И с молоком тоже.
— А ты с ним ловко управляешься.
— Видывать приходилось. Я и запомнила.
Такое быть могло, Макарий и внимание заострять не стал. Вместо этого расспрашивать начал.
— А поведай мне, боярышня о своей семье? Про отца своего, про матушку?
Устя отвечала, Макарий смотрел. И все время удивлялся.
Всякое в жизни бывает, конечно. А только некоторые вещи не спрячешь. Сидит перед тобой девушка, разговаривает, а ощущение, что она старше своего возраста раза в два.
И знает очень много. И языки превзошла, и про жития святых говорит рассудительно… откуда ей знать-то столько?
Вроде и не девушка молодая с ним говорит, а человек взрослый, поживший, переживший многое и многих.
— Доводилось ли тебе, боярышня, близких терять?
— Кому ж не доводилось такое, владыка?
И снова — ровно и правда сказана, да не вся.
Метнулось что-то темное в серых глазах, скользнуло, да и пропало, ровно не бывало. Да что ж за девка такая непонятная?
— Скажи, боярышня, люб ли тебе Федор Иоаннович? Слово даю — все сказанное только между нами и останется. Никому не передам.
И снова тень.
— Не люб, владыка. Как любить человека, когда не знаешь его?
— Не злой он, не подлый…
Молчание в ответ.
— Царевич. Для многих и этого довольно.
— Не для меня, владыка.
Как ни пытал ее Макарий, а все одно не смог странного чувства избыть.
Сидит перед ним девушка юная, а словно смотрит из ее глаз кто-то старый, усталый. И все хитрости Макария ему наперед видны. И… не доверяют ему, не верят.
А ведь не враг он…
Обидно сие.
Или…
Что ты скрываешь, боярышня Устинья? Надобно бы о семье твоей поболее узнать. Сестру расспросить, что ли?
Устя от патриарха вышла, мокрая, словно мыша.
Свернула в один из потайных углов, коих так в палатах много, к стене прислонилась. Потом и вовсе на пол сползла, дерево приятно щеку захолодило.
Макарий — Макарий.
Помнит она все, отлично по своей черной жизни помнит.
Сколько ж тебе еще отмерено, патриарх?
Года три, не более. Не отравят тебя, не железом холодным убьют, просто срок твой придет. Смерть, она за всеми в свой черед приходит, а ты весь тот год себя плохо чувствовал, вот и прихватило однажды.
Но это уж потом будет.
А до того…
Устинья и свое венчание с Федором помнила. Как сквозь кисею какую, а помнила. И Макария.
Помнила, как беседовал он с ней в прошлый раз, правда, уж после свадьбы, наставлял терпеть и покорствовать. А она и так противиться не могла, все было, ровно в дурмане каком.
А еще…
Не друг ей Макарий, и Борису, не друг. Он родня Раенским. В той, черной жизни он их хорошо поддерживал, хоть и не впрямую, но показывал, чью сторону держит. Да они и сами по себе силой были, так что патриарх просто им помогал немного. А сейчас кого он выберет?
Вот вопрос…
Тогда-то и Борис умер, и никакой другой силы, окромя Федора не было.
А сейчас?
Друг Макарий или враг? Или — так?
Устя не знала ответа. Не только патриарх на нее смотрел, понять пытался, она тоже думала, вглядывалась, достоин он доверия — или нет?
И не знала ответа, не ведала.
Нет, не понять, опыт у нее есть, да только и патриарха раскусить задача нелегкая, он тоже умен да хитер. Ждать надобно, смотреть надобно, пусть себя хоть как проявит.
Долго Вивея думала, как зелье подлить Устинье.
Подлить-то можно, надобно самой вне подозрений остаться. А как?
Из чужих рук не берет ничего боярышня, только у сестры. Та сама на поварню ходит, сама все приносит. Вроде и бестолкова она, а понимает, что отравить али испортить сестричку могут, дело нехитрое. А как Устинье конец, так и Аксинья из палат царских быстрой ласточкой полетит.
Послать боярышне сладостей каких?
