Кармелита и Люцита посмотрели друг на друга и рассмеялись. Обе одновременно вспомнили недавнюю шутку: “Я теперь буду тут жить” — “В моей комнате?”. Надо же, насколько пророческой она оказалась.
— Ну, чего вы смеетесь? — почти серьезно возмутилась Земфира. — Дело-то важное! В твою спальню, Кармелита, мы поставим раскладушку.
— Да нет, не нужно никакой раскладушки. Мы уместимся на моей кровати. Она же большая. Люци-та, поместимся?
— Поместимся.
Земфира залюбовалась, глядя на них:
— Девочки, вы сейчас прямо как сестры.
— Получается, что мы и есть сестры. Сводные. Мы же теперь одна семья.
Какая идиллия! На секунду даже Люцита поверила в нее.
Только вот в следующую секунду в комнату зашел Миро.
— Да, да, Антон. Правда, не удивляйся. Я очень благодарна тебе. Иногда мне казалось, что я люблю тебя. И тогда же мне казалось, что ты меня любишь. Очень часто ты был заботлив ко мне, нежен со мной. Когда я ссорилась с Кармелитой, ты спасал меня от одиночества. И вот последнее — ты подарил мне ребенка… За все это тебе большое спасибо.
Антон смутился. Неужели она серьезно говорит? А может, все еще будет хорошо? Просто извиниться друг перед другом. И начать все с нуля. Хотя… нет. Почему с нуля? Просто нужно уметь обращаться с прошлым. Надо забыть обо всем плохом. И вспоминать из прошлого только хорошее…
Но тут опять заговорила Света. Теперь голос ее звучал совсем иначе, резко, властно, как у Форса, когда он злится:
— А теперь я хочу расставить все точки над “i”. Мой ребенок будет жить. Я так решила. И еще я сделаю все, чтобы он хорошо жил.
— Постой-постой… Значит, мое мнение тебя вообще не интересует, да?
— Ошибаешься… Интересует. Точнее — интересовало. Знаешь, я очень хотела знать твое мнение. И что же? Я его узнала. Другого я от тебя не ожидала. Но мое решение останется моим решением. Потому что это мой ребенок.
“Мое”, “моим”, “мой” — вот как она заговорила!
— Хорошо ты акценты расставила. Ну конечно, все как всегда. Прибежал тут к тебе, соловьем пою, уши медом заливаю. И что же? В итоге я опять подлец, а ты просто воплощенная добродетель.
— Господи, ничего я такого не говорила. Я тоже хороша! А ты… Ты тот, кто ты есть, От тебя нельзя требовать большего, чем ты можешь дать. Мы не смогли сохранить наши отношения, давай хоть расстанемся по-человечески. А потом… Потом, ты отец моего ребенка, а я его очень люблю, Антон зло сверкнул глазами.
— А сейчас уходи, пожалуйста!
— Ну уж нет! Вот так просто я никуда не уйду! Хватит выбрасывать меня за шкирку, как мелкую собачонку. Я сначала скажу все, что думаю по этому поводу.
— Ах вот оно как? Так ты еще не все сказал?
— Нет! На самом деле, я еще ничего не сказал! Ну конечно… У-сю-сю. Уси-пуси. Первый поцелуй, первый ребенок, нежный и заботливый, но все же лучше уйди… Да вы все так говорите!
— Кто все?
— Вы все. Бабы! Строите из себя невинных жертв, а во всем виноваты сами! Да я, в конце концов, могу и не поверить, что этот ребенок от меня.
— И чей же, по-твоему, этот ребенок?
— Да чей угодно! Я же за тобой не следил. Максима, например… Или еще кого-нибудь, кого я не знаю…
— Как ты смеешь!
— Смею! Потому что я простил тебе все, простил появление Максима. Пришел, сам пришел! А ты?.. А ведь, между прочим, я для тебя самая лучшая кандидатура на должность отца.
— Вот это уже смешно. И что же в тебе такого… “самого лучшего”?
— Что? А что имеет твой Максим? Да ничего! А! Ой, нет, извините! Номер в гостинице. Да, это солидно. Есть где кроватку поставить. Но не больше. Вот в ресторане он смог заплатить только за чай! А вот НА чай уже не хватило.
— Заткнись!
— Что, правда уши колет? Не заткнусь. Слушай! Я — сын богатенького папы, у меня дом… деньги… Да? Ведь так? Вот ты и ухватилась за меня обеими руками. Что? Скажешь, не так?!
Света посмотрела на Антона с презрительным сочувствием:
— Чего смотришь? Чего молчишь? Потому что тебе нечего сказать! Нечего! Вы все, женщины, одинаковые. Вам бы только получше в жизни устроиться. А ребенок — это так… прикрытие, ширма. Обоснование, чтобы при этом устройстве можно было на любую подлость пойти. Делай что хочешь, говори что хочешь. А тронуть ее не смей. Она — мама, у нее ребенок!
— Какой же ты… Уходи отсюда сейчас же…
— Говоришь, что уже любишь этого ребенка. Так вот — я тебе не верю. Это вранье. Там еще нечего любить.
— Да, хорошо, не верь! Это не вранье. Но я тебе ничего не должна доказывать!
— Ты не можешь его любить. Не можешь.
— Почему же?
— Потому что ты вообще не можешь любить! Уж как я для тебя… Как вокруг тебя… А ты… ты… Ну не умеешь ты любить! Тебе этого не дано. Я думаю, ребенку не нужна такая мать.
— Какая же ты все-таки редкостная дрянь.
— Да, я дрянь. Но и ты дрянь не меньшая. Если откровенно, мы друг друга стоим.
Цыганская почта — оружие не только дальнобойное, для ближней стрельбы тоже годится. За какой-нибудь час Сашка собрал в театре все мужское население Зубчановки и табора.
Сам же он стоял и на входе. И жалел только об одном, что о пароле-отзыве не договорились. Так бы он всех еще и пароль спрашивал, чтоб никто лишний, чужой не пробрался.
