К началу лета 1914 года ситуация в мире несколько поменялась. Вообще основная проблема планеты состояла в том, что мир уже был фактически поделен, а амбиций у мировых держав было через край. Поэтому дальнейшее развитие возможно было только передел мира. А передел это почти всегда война, в которой новый претендент оспаривает право старого лидера на владение чем-то. Мировой гегемон — Британия сейчас мешала сразу трем другим мировым державам, а именно Германии, САСШ и России, но шансов на то, что эти трое между собой договорятся и будут действовать совместно, не было почти никаких. И САСШ и Германия были не прочь занять место Британии хотя бы в отдельных сферах, но прекрасно понимали всю малоосуществимость подобных желаний по крайней мере в одиночку. И если немцы в принципе были не прочь и повоевать для улучшения собственных позиций, то американцы по крайней мере собственными руками воевать не собирались. Да и нечем у них было воевать, ну, кроме флота. Армии то у американцев, почитай, не было вовсе, да и создавать ее они пока не стремились, несмотря на расширяемую политику «Большой дубинки». Вообще главные устремления Америки сейчас заключались в том, как бы как-то потеснить Британию на финансовых и товарных рынках. Россия в отличии от первых двух держав занять место Британии совершенно не стремилась. Русские также как и американцы совершенно не стремились воевать. Но англичанка гадила уж больно постоянно и качественно, а обходилось это Империи слишком дорого. Россию вообще бы больше устроила ситуация, если б Европа про нее забыла бы хотя бы на четверть века. Вот только шансов на это не было никаких. Это был как раз тот достаточно редкий случай, когда быть большой и довольно сильной страной плохо. Ведь про маленькие страны могут забыть и не обращать на них внимание. А большие всегда будут в центре внимания конкурентов. Это маленькие страны могут заявить о том, что они объявляют нейтралитет и намерены его поддерживать как минимум очень и очень надолго. Большим странам нейтралитет не грозит в принципе. Никто подобное заявление о нейтралитете от России не воспримет. Тут как раз тот случай, когда если ты не занимаешься политикой, то политика начинает заниматься тобой. А это обычно выходит очень больно.
Британия была не прочь столкнуть между собой немцев, французов и русских, тем самым серьезно ослабив каждую из сторон. Причем желательно не влезая в войну самой по крайней мере на первом этапе. В случае если бы это удалось, британцам бы ничего не мешало после европейской войны разобраться с САСШ. А зная иезуитскую хитрость британцев, вполне можно было бы ожидать, что с Америкой они воевать будут тоже не в одиночку. В результате мир бы получил хороший урок, а британцы неплохую прибыль.
Но действовать в лоб в Лондоне совершенно не собирались. Поэтому британские либералы и Эдвард Грей, почти десяти лет возглавлявший внешнюю политику страны, сделали ход конем. Грей явно решил для начала замаскировать и заретушировать англо-германские противоречия, а потому в начале 1914 года заявил о том, что время конфронтации в Европе должно уйти в прошлое, и необходимо наладить англо-германские отношения. Не сказать, чтоб за этими громкими речами совсем ничего что стояло. Но британские интересы никто естественно предавать не собирался, а острые вопросы Форейн офис намеревался решать за счет некоторой общей корректировки политики Британии и за чужой счет. В делах это выразилось для начала разве что в том, что годами тянущиеся англо-германские переговоры по Багдадской железной дороге наконец завершились к германскому удовлетворению. Британия более не собиралась сдерживать строительство этой дороги, но контроль за будущим самым восточным ее участком Багдад-Басра все равно оставила за собой. Впрочем даже до Багдада эту дорогу османам и Дойче-банку еще предстояло строить и строить, не говоря о последнем участке.
Этим все не ограничилось. С дальней полки достали англо-германский договор от 1898 года о разделе португальских колоний в случае, если Португалия еще раз обратится за кредитом, и исправили в пользу Берлина. Теперь немцы теоретически могли получить не часть португальской Анголы, а ее всю. Вот только даже в Петербурге сомневались, что до этого вообще может дойти. Но формально это была победа германской дипломатии.
