Выход полностью

К тому времени, как они перешли к Сету, жара, пар и алкоголь заволокли помещение, словно они находились в турецкой бане. В отдельном отсеке тележки лежали сухие полотенца. Когда их вытащили, они были теплые и пушистые как котята. Вытеревшись насухо, они забрались под одеяло.

Гретил наслаждалась умиротворенностью, интимностью, которая одновременно была асексуальной и очень чувственной одновременно. Простодушное, почти детское чувство, предшествовавшее сексу, – или же чувства того, кто стал слишком уж стар для таких отношений. Все в мире было таким умиротворенным.

Почему же она плакала?

Слезы беззвучно катились по ее щекам. Она обратила на них внимание, когда слезы стали затекать в ее уши и скользить вниз по шее. Однажды она порезала руку кухонным ножом, и было одно мгновение, когда она смотрела на пульсирующую кровь, понимала, что происходит, но ничего не чувствовала, а затем боль как будто рухнула на нее, такая радиактивно сильная и внезапная, как удар грома. Она закричала от удивления – не от раны, а от внезапности приступа боли.

Сейчас все было точно так же: рана уже виднелась, а боль плелась позади. Она сглотнула, всхлипнула, затем заревела, сгибаясь пополам, как будто ее жестоко ударили в живот. Эта боль была отвратительной. Все затаенные страхи и тоска по своей любовнице вдруг обрушились на нее.

Сет первым понял, что происходит, обнял ее и зашептал ш-ш-ш-ш…, укачивая как младенца. Восприятие Тэм было гораздо заторможеннее, но она взяла руки Гретил и сжала их, приговаривая: все хорошо, надо выплакаться. Боль настолько поглотила Гретил, что до раздражающе материнской заботы Тэм теперь уже не было никакого дела.

Скорбь просто уничтожала ее. Вопли не давали ход мысли. Однако вскоре они ослабли до такой степени, что она снова смогла вернуть свой разум, и первой мыслью был страх того, что Ласка никогда не вернется, ведь ее отец и семейство сделают из нее зотту.

Буря завершалась, потоки слез стали тонкими струйками. Ее глаза кололи тысячи иголок, а все внутренности болели. Она выпуталась из одеяла, свесила ноги на пол и обхватила лицо руками.

– Что мы делаем?

– Ты имеешь в виду вообще или прямо сейчас? – сказал Сет, и Гретил почувствовала, как Тэм дотянулась до него и ущипнула. – Я вовсе не пытаюсь здесь шутить, – сказал он.

– У тебя никогда не получается шутить, – ответила Тэм. – В этом все и дело.

– М-да.

Гретил посмотрела вверх, завернулась в ночную рубашку и встала, нащупав пальцем холодный, неровный пол. Она ойкнула и снова села, потирая палец на ноге.

– Знаете, у меня есть ответ, – сказал Сет.

– Какой ответ?

– На вопрос, что мы делаем, – сказал Сет.

Тэм вздохнула:

– Ну просвети нас. Если Гретил не возражает.

Та покачала головой. Она ощутила теплые чувства к этим милым, любящим друг друга людям.

– Когда я был ребенком и слышал об ушельцах, они всегда казались мне безумно оптимистичными ребятами. Если бы они всерьез угрожали дефолтному миру, он бы стер их с лица земли. Это было наивно – считать, что дефолтный мир может мирно сосуществовать с чем-то другим. Но как? Если объяснение предоставления власти над миром клоаке богатых козлов заключается в том, что без них мы умрем с голода, то как они позволяют людям жить без своего сурового, но жесткого руководства?

Себя я считал реалистом. Реальность давала хорошо известную пессимистичную пристрастность, что сделало меня пессимистом. Мне нравилась идея уйти из мира, но я тогда был на другой стороне.

Тэм сжала его руку.

– Затем ты ушел за смазливой богатой девочкой в леса, и все поменялось. Все это я уже слышала.

– Нет, важно здесь то, что я это понял, только когда пришел в Тетфорд.

Он остановился. Гретил подумала, что он драматизирует, однако Сет просто собирался с мыслями, а на его лице в это время отражалась нехарактерная для него ранимость, которая даже в полутьме помещения была хорошо различима. Ей хотелось услышать, о чем он расскажет дальше. Может, он узнал что-то важное.

– Если твой корабль идет ко дну далеко в открытых водах, ты не можешь просто сдаться и утонуть. Ты шевелишь руками и ногами, хватаешься за обломок мачты, делаешь хоть что-нибудь.

Он остановился, в драматичном жесте заломив руки.

– Если смотреть правде в глаза: ты посередине океана и, скорее всего, не жилец. Однако ты держишься, пока тебя не оставят последние силы. И не потому, что ты оптимист. Если опросить десять случайных жертв кораблекрушений, которым не посчастливилось в открытых водах, то все скажут, что они не были оптимистами.

Они надеялись. Ну, хотя бы не ощущали безнадежность. Они не сдавались, потому что это означало бы смерть, а живые люди иногда могут коренным образом изменить обстановку, тогда как мертвые вообще ни к чертям ни на что не способны.

Я никогда не погибал в море, но считаю, что если твой товарищ слабее тебя и ты пытаешься поддержать и его, то будешь брыкаться и пинаться ничуть не меньше, потому что надеешься на спасение вас обоих. Потому что сдаваться, когда пытаешься спасти другого, труднее, чем сдаваться в одиночку.