– Я нэ говорыла, в какой комнатэ. Я говорыла, с трэтьего этажа. А комната у ных трыста пять.
Я сказал тете спасибо и пошел по ступенькам на третий этаж. Постучал в комнату 305 – дверь открыла Таня. Увидела меня и, нисколько не удивившись, сказала:
– Явился – не запылился! Че-то ты долго шел!
– Таня, ты не знаешь, где Любаша с Толиком? – спросил я без экивоков. – Не знаю. Где-нибудь, поди, обжимаются по углам. А ты вот меня поматросил и бросил. Дружок-то твой не бросит Любку. Поматросить – поматросит, но не бросит, – ответила Таня с какой-то жутковатой ухмылкой на лице.
И я понял, что Таня знает, где они. Посмотрел на нее внимательно и понял, а потом проговорил:
– Таня, я тебя не бросал, и это сейчас неважно.
Развернулся и пошел прочь. Важно было то, что я наверняка знал, где Толик с Любашей! Сбежал вниз по лестнице, взял у вахтерши ученический билет и вылетел на улицу. Там бросился напрямик к панельному дому напротив, в подвале которого мы бывали, а недавно повязали Рыжего-Облома с корешем. Подошел к последнему подъезду и остановился. Постоял секунду и вошел в подъезд. Весь первый этаж этого подъезда занимал детский клуб «Орленок» при домоуправлении. Так было написано на входной двери клуба, на которой висел большой замок. Я спустился по ступенькам, ведущим в подвал, и наткнулся на дверь – тоже с висячим замком. Пошарил рукой над дверью – ключа не было. Вышел на улицу, вырвал металлический прут из низенького заборчика-оградки и вернулся к двери в подвал. Вставил прут в дужку замка и стал с силой вращать его по часовой стрелке. Свернул замок и толкнул плечом дверь, которая без шума отворилась, и из подвала на меня опять, как в прошлый раз, пахнуло влажным теплом с запахом земли. Я зажег спичку, огляделся и громко крикнул:
– Толик, ты здесь?
Почти сразу отозвался его голос:
– Я здесь! Мы здесь! Серега, мы здесь! Серега!
– Мы здесь, Сережа, выпусти нас! – закричала Любаша.
Они стали стучать в дверь и кричать что-то несуразное. Я зажег другую спичку и двинулся на стук и на крики. Совсем скоро почти в таком же отсеке, в котором мы были с Таней, я обнаружил дверь с висячим замком. Побежал назад, отыскал металлический прут, которым скрутил замок в подвал, и бросился к двери, за которой находились Толик с Любашей. С какой-то необъяснимой яростью скрутил замок и распахнул дверь. На меня из темноты смотрели две пары огромных, испуганных до безумия человеческих глаз.
Толик вдруг застонал:
– Серега, пить! Дай пить, Серега!
А Любаша завыла жутко, как волчица, и бросилась на меня. Я обхватил ее руками и крикнул Толику:
– На улицу, Толик, быстро на улицу!
И мы все втроем, не разбирая дороги, в темноте побежали к мерцающему слабому свету от входной двери. Выбежали на улицу, и Толик, упав на колени, стал лакать воду из весенней лужи, как собака, а Люба уселась прямо в дорожную жижу рядом, стала черпать воду и пить ее, пить жадно, и заревела вдруг во все горло. Я смотрел на них, и меня трясло так, что челюсти застучали. И слезы вдруг покатились по моему лицу. Присев на корточки к Любе, я стал ее успокаивать, приговаривая:
– Все хорошо, Люба, успокойся. Все хорошо, Люба, все хорошо!
Но она так горько рыдала, что я понял: это бесполезно. Толик, напившись вдоволь, сел рядом с Любой в грязь, обнял ее и тоже затрясся. Потом посмотрел на меня и сказал:
– Это она нас закрыла – Танька, гадина! Сказала, что там, за дверями, кровать, – и мы зашли туда в темноте, а она нас закрыла. Смеялась, стерва! Потом ушла. Она чокнутая, Серега! Ее отчим изнасиловал в тринадцать лет и драл два года, пока мать не узнала. Мать узнала и отправила ее в спецуху – на швею учиться, – а Танька на этой почве свихнулась. Ей постоянно мужиков надо – она всех в эти подвалы и таскала. Мне это все Любка рассказала там. Серега, мы трубы лизали железные, чтобы хоть как-то жажду утолить, мы потолок облизывали, на котором капли висели! – проговорил друг Толик и заревел, содрогаясь.
И только сейчас я заметил, что у него и у Любаши лица в грязи и ржавчине, а волосы и одежда в глине. Мне стало так жутко от услышанного, что я невольно уселся в грязь рядом с ними. А прохожие смотрели на нас удивленно и возмущались:
– Такие молодые, а нажрались с утра как свиньи!
Вдруг Толик медленно встал на ноги, посмотрел на нас воспаленными, страшными глазами и проговорил:
– Убью г-г-гадину! Убью паскуду!
Развернулся к общаге и пошел туда, как я недавно, – напрямик, по бездорожью. Я вскочил и кинулся за ним со словами:
– Остынь, Толяша! Остановись, дружище! Но он с силой оттолкнул меня. За что-то запнувшись, я упал. Почти перешагнув через меня, мимо прошла Любаша со словами:
– Задушу сволочь эту, шлюху ненасытную! Задушу тварь чокнутую! Все шары выцарапаю и задушу!
Я вылупил на них глаза, вскочил и бросился наперерез Толику. Обогнал его и с силой двинул правой в челюсть. Он резко остановился, посмотрел на меня мутными глазами и спросил:
– За что бьешь, друг?
– Вы никуда дальше не пойдете. И никого не убьете. Иначе вам с Любкой сначала придется убить меня, – ответил я в какой-то слепой ярости.