– А я вам еще музыку принесла, – проговорила она как-то просто и протянула пакет мне.
– Спасибо, – произнес я, взял пакет и глупо уставился на нее, не зная, что сказать еще.
– Там всего четыре кассеты, но одна, с записями Джо Кокера, Криса Ри и Бентона, – может подойти тебе, вернее, к твоему необычному, интересному тембру. Послушай – глядишь, и расширишь свой репертуар, – проговорила она весело и опять как-то просто. А я стоял и молчал.
– Ну, я пойду – мне пора, – сказала она, развернулась и пошла. Но вдруг остановилась, повернула ко мне свою красивую голову и спросила: – А из тех записей вы ничего не пробовали сделать?
– Пробовали. И сделали, – ответил я неуверенно.
– А можно послушать? – снова весело и даже лукаво спросила она.
– Можно, – сказал я и удивился своему ответу.
– Тогда я пойду к сцене, – сказала она и ушла.
Я мотнул головой и продолжал стоять. Хорошо, что все это время Толик, оказывается, стоял за моей спиной, все видел и все слышал.
– Серый, харэ стоять! Пойдем скорей играть! Ни фига себе, какая телка! – весело почти прокричал мой друг и вдарил рукой мне по плечу, выведя из оцепенения.
– Пойдем. А мы сможем сыграть сегодня новые-то вещи? – спросил я его почти испуганно.
– Фигня какая! Конечно сможем! Айда лабати, чувак! – бодро проговорил Толик и опять вдарил мне по плечу со словами: «Клевая телка!» Остальные музыканты отнеслись к моей зате спокойно, как Палыч. А Дятел даже обрадовался, налил всем портвешку, тяпнул сам и произнес:
– Пошли, короче, пацаны! Порвем их всех!
Мы вышли на сцену и двинули «Звезду автострады» «Дип Перпл». Двинули, по-моему, клево, без лажи, но никто не танцевал, а только мотали в такт головами и слушали, как на настоящем концерте. И лишь когда после песни раздались бешеный шквал аплодисментов и страшный визг, топот и свист, я посмотрел на НЕЕ. И ЕЕ сияющие глаза сказали мне обо всем. Мы долбанули вторую вещь, третью, четвертую. Очередь дошла до «Сам тайм» – я заметно волновался, но, спев песню до конца, опять посмотрел на НЕЕ. Она мне улыбнулась и слегка качнула головой. Мы отлабали остальные вещи на таком подъеме и заводе, какого не было ни на одной репетиции. Народ бешено кричал и свистел, а я опять посмотрел на НЕЕ. Она снова улыбнулась мне, кивнула, развернулась резко и стала пробираться к выходу, не оборачиваясь. Мы пошли в гримерку. Я знал, что на последнем отделении ЕЕ не будет, и ЕЕ не было – она ушла, как всегда, не попрощавшись и не оставив надежды. Хотя…
Я поехал домой и всю ночь в наушниках слушал на своем «Маяке» кассеты с записями, которые принесла ОНА. Проснулся поздно и лежал на диване с открытыми глазами, думая о НЕЙ.
В комнату заглянула мама, увидела, что я не сплю, подошла и присела с краешку.
– Сереженька, проснулся? – спросила она меня с улыбкой. Я мотнул головой. – Послушай, сынок, если тебе так нравится музыка и у тебя получается, может, тебе в музыкальное училище поступить? Нельзя же разрываться.
– А я и не разрываюсь, мама, мне в ПТУ хорошо. Я все успеваю: и играть, и учиться, – ответил я. – Все легко. А музыкальное училище я сейчас не потяну. Я ведь и ноты-то знаю кое-как, и на инструменте играю посредственно – все на слух подбираю, техника слабая. А в музучилище гармонию надо знать, инструментом владеть как следует. Слабоват я для него пока – может быть, потом когда-нибудь… Да к тому же в ПТУ и правда жизнь настоящая, не придуманная, как и говорил Байрон. Столько событий происходит со мной невероятных, о которых я раньше и представления не имел, когда учился в школе.
– Ну ладно, Сереженька. Я согласна с любым твоим решением. Главное – оставаться хорошим человеком. Но высшее образование все-таки получить тебе необходимо. Мужчина должен быть умным, образованным, как твой папа, – проговорила мама, похлопала меня по руке и ушла на кухню.
А я вспомнил про одну вещичку, которую исполнял какой-то Бентон и которая мне очень-очень понравилась ночью. Я встал, включил «Маяк», перемотал кассету до нужного места, нашел эту вещичку и включил. Она мне снова очень и очень понравилась своей выразительностью, оригинальностью мелодии и исполнения, но главное – своей простотой. Я назвал эту песенку «Бу-бу-бу». Правда, был и трек-лист с ее названием, но без Палыча я не смог перевести название этой песни. Попытался записать английские слова русскими буквами – я всегда так делал, снимая иностранные песни. Слова-то переписал, а вот с припевом, который был прост как валенок («бу-бу-бу-бу-бу» – вот и все), возникли непредвиденные трудности. За видимой простотой этого «бу-бу-бу» оказались такая невидимая сложность и мастерство автора, того самого Бентона, что я опешил. Как это? Вроде так просто, а спеть сразу невозможно! Я попробовал еще раз, и еще раз, и еще – не получается! В общем, я просидел с этим «бу-бу-бу» весь остаток дня, и ничего не вышло. Пора было ехать в клуб на танцы. Я взял бобину с собой и поехал. В оркестровке поставил песенку музыкантам группы. Все протащились от нее и сказали:
– Клево, чувак, тебе ее надо петь – она как раз под твой голос!