Тут я и признался, что не могу ее спеть – очень уж сложно заворочено это «бу-бу-бу».
– Сложно-балдежно! Ты бы Ричи Блэкмора поснимал, Бугор! Вот где сложно, а это «бу-бу-бу» и играть-то нечего: гармошку снял, «ум-па, ум-па» изладил и лабай хоть сейчас, – выразительно высказался Лиса.
Но тут раздался спокойный и рассудительный голос Палыча:
– Ты бы, Лиса, не горячился, а попробовал сам спеть это «бу-бу-бу»! Многие пытались и ни у кого не вышло – может, у тебя получится?
– А че там петь-то? В антракте приду, послушаю разок, да и спою. Наливай, Дятел, и пошли лабать, – закончил Лиса.
В антракте он и правда надел наушники, врубил «Бу-бу-бу» и принялся слушать, развалившись на диване. Послушал раз, два. Снял наушники и проговорил:
– Текст петь не буду – снимать надо, – а припев этот «бу-бу-бушный» – пожалуйста! – И он запел своим высоким голосом, да так коряво запел, суматошно, пискляво, а главное – все мимо: – «Бу-бу-бу-бу-бу-у-у!» Спел так лажово, нестройно, что все заржали и он тоже. Похоже, сам врубился, что облажался, и, смеясь, произнес:
– Да, че-то я лаптей наплел. Вроде все так просто, а начинаешь петь – все мимо денег! Какая-то заковыристая эта твоя «Бу-бу-бу», Серый. Пой сам.
Песня и правда была вроде бы простая, но заковыристая. При этом хрипатый Бентон пел ее легко и просто своим низким голосом в предельно высокой тональности, почти субтоном. И от этого песня звучала вызывающе дерзко и пронзительно, оригинально, свежо и стильно. Видать, этот Бентон был не таким уж и простачком, а прекрасным композитором.
Дятел плесканул всем портвешка, мы шевельнули и двинули бомбить следующее отделение. По дороге на сцену я пообещал себе, что сделаю эту «Бу-бу-бу» и сделаю для НЕЕ! И ведь сделал! Пришлось, конечно, попотеть и помаяться немало, и мой голос от этого стал еще более низким и хриплым, но ведь сделал же! И спел ее через пару недель. Народ принял песню настолько хорошо (и музыканты тоже), что даже пришлось ее повторить на бис. Толик больше меня радовался, что эта «простецкая» песня прокатила и понравилась всем.
– Клево, чувак, здорово! Офигительно спел! Видел, как народ-то тащился? Молодчик! – говорил он мне с жаром в антракте.
А Палыч спокойно добавил:
– Вот видишь, Бугор, не так страшен черт, как его малютка! Ни у кого не вышло, а у тебя получилось. Мученья и труд всех перепнут!
Эта песня вошла в мой репертуар на долгие годы и стала в каком-то смысле судьбоносной. Жаль только, что той, для которой она была сделана, не было на премьере, – а так все ништяк! В воскресенье я спел свою «Бу-бу-бу» более уверенно и с большим резонансом у публики – ведь все новое наш народ не сразу принимает, но уж если принимает, то надолго и всерьез!
В понедельник пропал Толик. Я проспал первую пару и думал, что он уже в училище, когда ехал на трамвае, но там его не было. Накануне вечером они с Любашей покатили куда-то в обнимочку, и я весело подумал, что, наверное, где-то зависают. Но на следующий день по дороге в ПТУ я выглянул на его остановке из трамвая – его не было. Вышел из железяки на колесах и стал дожидаться, когда Толик появится, чтобы ехать вместе, но он так и не появился. Тогда я подумал: а вдруг заболел мой дружбан? Взял портфель со скамейки и двинул к нему домой. Дверь открыла мать.
– Здравствуйте, Вера Власовна, а Толик дома? – спросил я.
– Да нету твоего Толика дома. Третий день уже нету. Как ушел в воскресенье на ваши танцульки, так и нету. По девкам, поди, наладился – таким же непутевым будет, как и его отец, – произнесла резко Вера Власовна, с тревогой глядя на меня.
Я весело посмотрел на мамку Толика и произнес:
– Вера Власовна, а можно я у вас портфель оставлю, а когда найду и приведу Толика, заберу?
– Оставляй, чего мне. А найдешь этого шелудивого кобеля – скажи, что сильно ругать не буду, перебесилась уже, – ответила Вера Власовна, взяла у меня портфель и захлопнула дверь перед носом.
Я почему-то решил сразу ехать в общагу швейного училища – ну и поехал. На вахте сидела какая-то толстая неуклюжая женщина.
– Здравствуйте, – поздоровался я с ней, – а вы не подскажете, где Люба живет с первого курса?
– Нэ знаю, какая Люба, здэсь много с пэрвого курса живет и многые из ных Любы, – с восточным акцентом ответила вахтерша так же неторопливо, как наш Палыч.
– Она с подругой Таней живет в одной комнате, – попытался объяснить я, понимая нелепость своего объяснения.
– С шустрой этой Танэй, чэрнавэнькой с трэтьего этажа? – спросила тетенька-вахтерша, проговаривая каждое слово.
– Да, с чернявенькой Таней, – ответил я быстро.
– Нэту Любы. Из учылища звоныли: почэму на занятыях ее нэту? А я нэ знаю, – проговорила медленно женщина.
– А Таня дома? – неожиданно спросил я.
– Таня дома. Прыбалэла, в учылище нэ пошла, – ответила вахтерша.
– А можно я к ней пройду? – спросил я вежливо.
– Можно. Докумэнт давай, – спокойно ответила она.
– Ученический билет подойдет? – спросил я.
– Подойдет. Давай, – проговорила вахтерша.
– А в какой комнате, вы говорили, живет Таня? – спросил я опять.