Я поставил стакан на стол, не отрывая взгляда от НЕЕ. Поднялся и подошел. Она поставила свой фужер рядом и обняла меня за шею. Я, как умел, нежно поцеловал ЕЕ в губы, и… И эта фантастическая, невероятная ночь закончилась только в семь утра, когда она мне сказала:
– Бугорик, мой хороший, тебе пора идти. У меня сегодня во второй половине дня торжественный прием какой-то. Будут иностранцы, и я должна хорошо выглядеть. Пожалуйста, не приходи ко мне и не ищи встречи. Я сама тебя найду.
Я не совсем понял, что она хотела мне сказать, но быстро оделся, поцеловал ее в прихожей и тихо удалился. Я не шел домой по улице, а летел над ней от необыкновенного счастья, свалившегося на меня. И много позже, когда я увидел необыкновенные картины Шагала, я очень хорошо понял, что он хотел ими сказать!
Праля всегда каким-то необъяснимым образом находила меня везде, в самых непредсказуемых местах. То в учебно-производственных мастерских у Спиридоныча, то на хоккейной коробке, где я смотрел матч своей бывшей команды «Локомотив», в которой до сих пор на воротах стоял Толик, то в боксерском зале «Спартака», куда я ходил в секцию, одним словом – везде! Дожидалась, пока я закончу свои мужские дела, как она говорила, и мы ехали, быстро шли и даже бежали в ее квартиру, скидывали на ходу одежду и отдавались друг другу без остатка, до умопомрачения, до обморока. Потом слушали музыку, смеялись, что-то ели, пили и снова отдавались друг другу, и снова, и снова, и снова…
Я никогда не спрашивал ее ни о чем и ни о ком. Ни о тех двух амбалах, с которыми она приходила к нам на танцы, ни о ее дяде. Да я и забыл уже о них. Но вспомнил! Когда однажды выходил от нее и увидел одного из амбалов на скамейке около ее подъезда. Глянул на него и пошел дальше.
– Эй, музыкант, постой-ка! – прозвучал сзади низкий, спокойный голос.
Я почему-то догадался, кто это говорит, и подумал: «Сейчас начнутся сцены ревности». Остановился, повернулся и неожиданно обнаружил амбала прямо перед собой. «Какой шустрый и бесшумный!» – промелькнуло у меня в голове.
– Слушай сюда, певец, – произнес негромко амбал. – Еще раз увижу здесь или около нее – ноги переломаю! Понял?
– Понял, – ответил я.
– Тогда вали отсюда, раз понял! – спокойно, с ухмылочкой произнес амбал и резко двинул мне под дых. Я успел среагировать, сжал пресс и даже подставил локоть, но удар был такой силы, что мой локоть провалился в мое же солнечное сплетение. Я сложился от боли пополам и не мог дышать. Амбал присел на корточки, посмотрел на меня все с той же ухмылкой и сказал:
– Это тебе на первый раз – думаю, второго и не надо.
Мне так не понравилась его ухмыляющаяся рожа, что я (не знаю, откуда только взялись силы) двинул ему коленом по ней. Верзила уселся на задницу, а я бросился убегать. Бегун из меня был неважный, и он, наверное, легко догнал бы меня, судя по его физподготовке, но, видимо, не захотел или передумал – и слава богу! Я забежал в соседний двор и спрятался за углом дома, за водосточной трубой, наблюдая через щелочку за преследователем. Отдышавшись и не дождавшись никого, двинулся со двора, думая на ходу: «А что, если бы я кого-то у Прали застал? Убил бы из ревности, из ненависти или нет?» И приходил к выводу, что, наверное, убил бы. А может, и нет – она ведь решает, с кем ей быть, а с кем не быть. Вот пусть и решает сама. Я шел и злился на себя, что не смог сдержать удар, на амбала, здорового больно, и на Пралю: уж сильно красивая – вот все и липнут!
На следующий день у своего подъезда я увидел «жигули» седьмой модели. «Семерка» тогда была большой редкостью, да еще у нашего подъезда! Вот я и уставился на нее. Вдруг из этой «семерки» резко выскочили уже знакомые два амбала, неожиданно подхватили меня под руки и в прямом смысле отнесли за угол нашего дома, в маленький садик перед школой, где я учился. Там улыбчивый амбал обрушил на меня длинную серию ударов – грамотно и обстоятельно. Он бил, как по тренировочной груше, проверив печень, дых, почки и пересчитав все ребра. А второй амбал держал меня за шиворот. Я беспомощно обвис у него в руках, как та безответная груша, и корчился, задыхаясь от жуткой боли. Больно уж удары были поставлены, отработаны и точны у улыбчивого. Он взял меня своей крепкой рукой за длинные волосы, намотал их на кулак и подтянул ухо к своей пасти:
– Ты, видно, плохо расслышал, глухой музыкант? Не лезь к Прале! Это последнее предупреждение!
И я оказался на раскисшем снегу ничком. Немного охладившись и отдышавшись, подумал: «Неужто весна уже, а я и не заметил? Здоровые ребятки, тренированные. А ведь им не выехать из двора нашего дома, не развернувшись!» Кое-как поднялся, вырвал кол, поддерживавший какое-то деревце, и поволок его за собой, согнувшись в три погибели.