– Поехали, орлики. Сережа, отдай им чемодан, я тебя позже найду.
Я собрался что-то ответить, возразить, но она повторила с улыбкой:
– Отдай, отдай. Все будет хорошо.
Я отдал чемодан улыбчивому. Они уселись все в ту самую «семерку», у которой я раскроил лобовое стекло, и уехали. А я остался в какой-то пустоте.
Поздно вечером я лежал на диване и что-то читал, когда раздался одиночный звонок. Я сразу почувствовал, что это ОНА. Быстро соскочил с дивана, натянул трико и побежал открывать дверь. На пороге стояла Праля. Я выскочил на площадку и прикрыл дверь.
– Давай присядем, Сережа, – сказала она спокойно и уселась на ступеньки. Я присел рядом и спросил:
– Как дядя?
Она, немного помолчав, ответила:
– Он выгнал меня из квартиры. И сказал, что я свободна, что он больше меня не знает и видеть не хочет. Я не знаю, куда мне пойти.
И в первый раз я увидел на ее лице слезы. Я встал, решительно не зная, что мне делать, и тут же вспомнил, что у Толика мать уехала по путевке в санаторий на лечение.
– А где твой чемодан? – спросил я.
– Ниже, на площадке, – ответила Праля, не поднимая головы.
– Подожди минутку, я сейчас, – произнес я. Вернулся в квартиру, быстро оделся, взял деньги и вышел назад.
Толик долго не отворял дверь, а когда открыл, то одновременно удивился и обрадовался, увидев нас. Мы вошли в квартиру – там на диване сидела испуганная Любаша и смотрела телевизор. Я позвал Толика на кухню, вкратце объяснил ситуацию, и он проговорил, улыбаясь во весь рот:
– Фигня какая! Пока мамки нет, поживете у меня, а за это время что-нибудь придумаем.
Приютил нас с Пралей Спиридоныч, наш мастер производственного обучения в ПТУ. Он жил в двухэтажном деревянном доме барачного типа. У него были две комнатки с косыми полами, а кухня общая, как в коммуналке. Вода только холодная, сортир на улице. Но мы были счастливы, особенно я, сильно довольный своей находчивостью. Праля стала ездить на лекции в институт, а я вскорости должен был выходить на работу. Меня определили электриком все на тот же завод тяжелого машиностроения, где мой отец в то время был уже заместителем генерального директора по производству.
Пошли дожди, похолодало и тут выяснилось, что у Прали совершенно нет осенне-зимней одежды и обуви. Я, опять довольный собой, достал все скопленные на новые клавишные деньги, заработанные на танцах, и предложил ей съездить в ЦУМ на Компросе и купить все. Она грустно посмотрела на меня и произнесла:
– Бугорик, да там можно купить одежду только для ритуальных услуг.
– Для каких ритуальных услуг? – спросил я, не поняв.
– Для жмуриков, которых провожают в последний путь на кладбище, – ответила мне Праля почти весело и добавила: – Завтра после занятий позвоню маме с переговорного пункта – она что-нибудь придумает.
Пока ее мама что-нибудь придумывала, на улице стало совсем холодно, и выпал снег. Моя Праля перестала ходить на занятия и сидела дома у обогревателя, потому как в квартире тоже сильно похолодало. В конце концов посылка от мамы все-таки пришла, и я помчался ее получать, довольный тем, что хоть что-то могу сделать для нее. Мать прислала Прале новую шубу, зимние сапоги на «манке», перчатки, шаль и еще всякие вещи. Она наконец смогла выйти на улицу и ездить в институт.
Подошел декабрь, и у Прали сильно вырос живот, что не мешало нам страстно греть друг друга в сильно прохладной комнате. Спиридоныча дома почти не бывало – с раннего утра и до позднего вечера он пропадал в мастерских, иногда оставаясь там и ночевать. Так что нам он особо тоже не мешал. Денег он с меня категорически не брал, но, зная его слабость к спиртному, я частенько ставил в комод его комнатки «чебурашку» пол-литровую, и чувство долга мое успокаивалось. На завод работать электриком я так и не вышел – собирался все, да откладывал. Со «Светофорами» мы долго репетировали, готовя новую программу на «Новогодние балы», афиша о которых уже висела на дверях клуба «Строитель».
Буквально перед Новым годом к нам с Пралей приехали моя мама с Наташкой. Они были не в курсе, что Праля беременна. Я не давал маме адрес и до сих пор не знаю, как она нашла нас, но когда она увидела Пралю, то громко охнула и уселась на табуретку в нашей обшарпанной, холодной комнатухе с грязным окном за выцветшей шторой.
– Господи боже мой! – заговорила моя мама нежно, но не очень весело, как обычно. – Девочка моя милая, да на каком же ты месяце?
– На восьмом, – ответила моя Праля и грустно улыбнулась.
– Да тебе же скоро рожать, Пралечка дорогая! – проговорила мама и тоже растерянно улыбнулась. А Наташка, сильно подросшая за это время, подошла к Прале, погладила животик, поцеловала его и сказала:
– Какой хорошенький, красивый – девочка будет.
Она обняла Пралю и тоже поцеловала в щеку. Праля была явно тронута таким участием и, улыбнувшись, произнесла:
– Здравствуйте, Неля Ивановна, здравствуй, Наташа… А почему девочка?
– Потому что девочки красивые, а вы очень красивая, и Сережка красивый, и животик красивый. Значит, девочка, – проговорила Наташка и опять чмокнула Пралю.