Наклонился к ней и поцеловал. И мы в какой-то бешеной страсти отдались друг другу тут же, на маленькой площадке под лестницей, у теплой батареи. Никого уже и ничего на свете не боясь. Но провожать себя мне моя Праля все же запретила. Даже запретила выходить из подъезда, проговорив:
– Бугорик ты мой милый, Бугорик! Оставайся здесь – не будем гусей дразнить. Не ходи за мной, я тебя сама найду, где бы ты ни был, найду обязательно! Мой хороший, любимый и единственный – ты же знаешь?
Она вышла из подъезда, а я, сказав ей вслед «ладно», поднимался по лестнице и думал: «Ни фига себе дядя у нее! Тиран какой-то, сатрап чокнутый! Наверное, он и натравил на меня этих амбалов!»
Вошел в квартиру. Все уже улеглись – было тихо. Прошел в большую комнату и увидел маму, сидящую на краю разложенного дивана, на котором я спал. Мама посмотрела на меня, улыбнулась и тихо проговорила:
– Что-то ты быстро, Сереженька.
Я присел рядом и ответил:
– Да, мама, сегодня я быстро.
– А мне понравилась твоя Праля. А Праля – это, правда, имя? Что-то я такого не слышала, сколько живу, – спросила меня мама и погладила по больной спине.
– Не знаю я, мама. Наверное, имя, – ответил я, чуть поморщившись от боли.
– Она удивительно красива, просто удивительно, и очень-очень хорошая. И мне кажется, Сереженька, она любит тебя, – тихо и ласково проговорила мама.
– Не знаю, мама, наверное, – ответил я и отвернулся, чтобы скрыть боль.
– Ну ладно, Сереженька, отдыхай. А может, ты бросишь этот бокс? Боли-то сколько он приносит! Челюсть-то болит? – спросила мама, вставая с дивана.
– Нет, мама, бокс я не брошу. Спокойной ночи, – ответил я тихо. И подумал: «И Пралю свою не брошу никогда и никому не отдам!» Лег на диван и тревожно уснул, ворочаясь.
Праля не нашла меня. Я ждал ее весь долгий май в какой-то тоске и с надеждой. Много раз порывался пойти к ней, но всякий раз останавливался – вроде слово дал! И когда надежда почти растаяла, в начале июня, когда мы сдавали выпускные экзамены в училище, ОНА пришла. Я вышел на крыльцо с Толиком, собираясь перекурить, и сразу увидел ее на скамейке под цветущей, дурманящей сладким запахом сиренью. Я хотел броситься к ней, но сдержался, подошел не спеша и спросил:
– Как же долго ты меня искала? – спросил без укоризны, правда, немного грустно.
– Так получилось, Сережа. А как твои экзамены, пэтэушник?
– Нормально, – ответил я, присел рядом и сразу почувствовал ее неповторимый запах, перебивающий даже аромат цветущей сирени.
– И у меня нормально. Еще пара экзаменов и сессии конец, – продолжила она разговор. – Как мама, как сестренки, как все «святое семейство»? Они у тебя хорошие.
– Да все в порядке. Как ты-то?
– И у меня все в порядке, Сереженька: я беременна, и у нас с тобой будет маленькая лялька, – ответила она, глядя на меня своими прекрасными, искрящимися глазами.
Я чуть со скамейки не свалился и произнес:
– Как – лялька?
– Так, мой милый Бугорик, лялька. Мальчик или девочка у нас будет – одним словом, лялька, – ответила она, пододвинулась ко мне и, как любила делать моя сестренка Наташка, положила голову мне на плечо.
Я, потрясенный новостью, сидел как истукан, боясь шелохнуться, и вдруг брякнул:
– У нас правда будет лялька?
– Правда будет. Я тебя старше почти на два года, Сережа, – значит, мне и решать, будет у нас лялька или нет. Вот я подумала хорошенько и решила: у нас будет лялька, что бы ни произошло, что бы ни случилось, и даже если ты не захочешь этого, у нас будет лялька. То есть тогда – у меня.
Я видел, что Праля как-то изменилась, но внешне, а не изнутри. Было видно, что она приняла очень важное решение и будто сияла от этого. Медленно придя в себя, я проговорил:
– А я хочу, чтобы у нас была лялька. Это значит, что мы будем всегда вместе и тебе не надо будет меня искать, а мне – ждать тебя. Может, мы поженимся?
– А кто же нас поженит, если тебе нет восемнадцати? – беззаботно ответила она.
– Мне в феврале восемнадцать будет, и поженят, – ответил я.
– У меня в феврале уже живот будет, как большой барабан у Дятла, – так же беззаботно и весело сказала она.
– А что, с животами не женят? – спросил я удивленно.
– Да женят, женят, Бугорик ты мой, женят. Что вот с дядей делать? – спросила она как бы себя. И сама же ответила: – Да ничего с ним не делать! Вот приеду с каникул и все ему выложу! Да он тогда и сам все увидит. Пусть идет к черту со всеми его условиями! – Она поднялась со скамейки, взяла меня за руку и увела к себе.
Сдав сессию, она собралась домой – к родителям. Я предложил поехать вместе, познакомиться, но она помолчала, подумала и сказала:
– Не сейчас, Сережа, позже познакомимся.
И уехала до сентября, а я снова ждал ее и ждал…
В самом конце августа я встретил ее на железнодорожном вокзале – с заметным животиком, но все такую же веселую и сияющую. Взял чемодан, и мы пошли к автобусу, чтобы ехать к ней. Но вдруг перед нами появились те самые два амбала, которые меня отмутузили. На меня даже не взглянули, а ей сказали:
– Привет, Праля. Поехали, тебя дядя ждет.
Она посмотрела на них снизу вверх и ответила: