– Я знаю не понаслышке, Сергей, как тебе тяжело сейчас. Кажется, что весь мир рухнул, все изменилось и жизнь кончена. До тебя никому нет дела, и тебе ни до кого. Но это не так. Я это сейчас понимаю. Мир наш наполнен людьми – разными людьми, но людьми. Каждый из нас может быть оглушен жизнью, изжален гнусными людишками или съеден хищниками вроде Шалико, но существуют и другие люди. В нас живет разум предшественников, разум тысячелетий. Это и сохранило человечество. Взаимопомощь, сострадание, дружба, истина – не простые слова. Этими качествами одарил людей Бог, чтобы они могли выжить и остаться людьми в мире животных страстей и инстинктов. Не отвергай силу людей малых, нас с Грыжей, – может, эта сила сделает тебя по-настоящему сильным, большим, великим и поможет свершить правосудие, высшее правосудие!
Сергей в очередной раз поежился, пораженный странным красноречием Смятого, уселся на своей кровати, посмотрел на него и дерзко спросил:
– О каком правосудии ты здесь говоришь, Смятый? Ты – человек, нарушивший все основные заповеди Его? Он говорит: не возжелай жену ближнего своего! Не прелюбодействуй! Не убий! А ты что?
– Я за это наказан, – ответил Смятый дрожащим голосом. – Жестоко наказан. Не тюрьмой наказан, а самой моей жизнью. И даже не жизнью, а нестерпимым одиночеством. Я ведь тогда влюбился по-настоящему. У меня ведь до нее никого не было. Ты, Серый, еще не познал одиночества, не изведал его. Сейчас ты в битве, в событиях, которые мешают тебе осознать свое одиночество. Я прошел через это. Только потом ты ощутишь его, свое одиночество, в полной мере. Когда осознаешь, что ее нет и больше не будет НИКОГДА! Увидишь чуть похожую на нее – и тебе будет казаться, что это она, но это не она! Ее – ту – ты уже не увидишь, уже не найдешь и не встретишь. Может, когда-то и оживет твоя душа понемногу, и морок с нее спадет, но не излечится она. Это горе изживается потихоньку в безмолвной памяти вечности.
Смятый произнес все это на одном дыхании, с широко раскрытыми глазами, и в изнеможении уронил голову на грудь. Сергея будто током шибануло. Он вдруг осознал, что Смятый это говорит ему о нем и о Василине, его жене, – и Сергея затрясло как в лихорадке. Его бил озноб, из глаз беспомощно полились слезы. А Смятый неуклюже завалился набок с вытянутой вперед ногой и смотрел на Сергея мутными, ничего не видящими глазами.
Видимо, почуяв неладное, в комнату вошел Грыжа и закричал:
– Смятый, не вырубайся! Тебе нельзя – ты можешь не очнуться, мне врач говорил! Смятый, ты меня слышишь? – Грыжа принялся трясти завалившегося друга и орать ему в ухо: – Только не вырубайся, Смятый, падла ты хромая, грыжу тебе в ухо! Серега, ты что наделал? Что ты натворил, паскуда? Он же умирает! Смятый, гад, не вырубайся!
Сергея, видимо, привел в себя истерический крик Грыжи, и дрожь потихоньку кончилась. Он поднялся, не совсем понимая, что происходит, со своей кровати и подошел к орущему и трясущему из стороны в сторону Смятого Грыже. Тот глянул на Сергея и еще громче заорал:
– Серега, беги на кухню – там банная шайка стоит. Наполни ее холодной водой и тащи сюда скорее, грыжу тебе в пах!
Сергей неуверенно двинулся на кухню и притащил оттуда таз с холодной водой. Грыжа схватил таз, аккуратно поставил его на кровать, где лежал Смятый, и медленно опустил его голову затылком в воду, не снимая спортивной шапочки. Потом стянул с него шапку, приговаривая:
– Пашка, друг, не умирай! Я что здесь без тебя делать-то буду? У меня ведь и нет никого, кроме тебя, инвалида долбаного! Ты че, собака, надумал?
А Сергей стоял и смотрел, как завороженный, на сильно пульсирующий, уродливо вытянутый, неестественно лысый череп Смятого, на суетившегося, нервно кричащего Грыжу и не знал, чем помочь. Смятый застонал и стал дергаться, пытаясь вырваться из рук Грыжи. Тот радостно заорал:
– Очухался, дохляк! Давай, давай двигайся, можешь разок мне и по морде смазать – от меня не убудет, грыжу тебе в глаз! А ты, Серый, иди сюда – держать его надо. Нельзя вставать сейчас Смятому – доктор говорил, кровоизлияние может быть. А он же, собака, сильный, и драться лезет! Мне одному тяжеленько будет с ним, с боровом хромоногим, справляться, грыжу ему в пятак! Ты че ему давеча наговорил-то, чего он осатанел? – спросил Грыжа Сергея.
– Да ничего я ему не наговорил. Это он мне с три короба вывалил, – ответил хмуро Сергей.
– Ну, он-то это не со зла – болезнь у него такая. А ты явно что-то брякнул ему невпопад – вот он и заволновался, грыжу ему в ребро! – почти весело проговорил Грыжа. И добавил: – Сейчас болеть будет сильно, но, кажись, очухался на этот раз.
В связи со всеми этими событиями вечер наступил неожиданно быстро. Смятый по-прежнему лежал на кровати в комнате Сергея, а таз с водой стоял на полу. Грыжа суетился внизу, на кухне, чем-то гремел и готовил ужин. Сергей сидел на своей кровати напротив Смятого и молчал. Вдруг Смятый заговорил тихим и каким-то скрипучим голосом: