Грыжа хотел было возмутиться, но сдержался и примирительно объявил, что Смятый, мол, не может сам ходить – плохо ему, инвалид он.
– Хорош мне тут эту шнягу нести! – заорал Веселый. – Где музыкант? Тащи его сюда, иначе всех постреляю и начну с этой коровы ряженой! – И Веселый тюкнул дулом пистолета барменше в шею.
И тут же Грыжа как ошпаренный дернулся вправо, прыгнул с крыльца и побежал, но Веселый моментально среагировал – отстранил Свету и первым же выстрелом уложил Грыжу. Второго выстрела, а за ним и третьего, он уже не слышал. А это были выстрелы Смятого, от которых Веселый как-то неуверенно пошатнулся и упал замертво с пробитой грудной клеткой и башкой. Тамаз, сразу определив, откуда стреляли, упал на живот и выпустил туда всю обойму. Он был хорошим и опытным стрелком, а деревянные двери и стены не спасают от пуль. У Смятого не было шансов. И Сергей это понял сразу, глянув на бесчувственное тело его через дверной проем комнатушки. Он быстро подполз в своему окну, сделал выстрел в Тамаза и переполз в другую комнату, думая на ходу: «Как бы в Светлячка не пальнуть в суматохе!»
Но Светлячок в это время уже была в кабинете Демидыча и накручивала «02» на неработающем телефоне, пытаясь вызвать милицию. А пожар на Майском уже полыхал в полную силу, и было слышно, как на втором этаже рушатся стены и падают перекрытия.
Сергей огляделся и решил уходить. Прополз по дымному, горящему коридору до комнаты с секретом, отодвинул кровать, открыл люк в подземный ход и прыгнул туда.
Подземный ход этот (а лучше сказать – лаз) был прокопан лично Грыжей – как он полагал, на случай кипеша. За все эти годы кипеша не случилось, и лазом никто не пользовался. Это была обычная круглая дыра в земле, ведущая из подпола общежитской комнатушки в теплокамеру, которые сооружают вдоль всей теплотрассы для технического обслуживания и проветривания с помощью двух обязательных люков с тяжелыми круглыми крышками. Сергей с помощью этого лаза быстро оказался в теплушке и в полной темноте.
Первой проблемой стало для него – в какую сторону ползти по этой магистрали? Но главное было не это. Главное было – можно ли вообще пролезть взрослому человеку по этой магистрали? Все, что говорил Грыжа, обычно было пропитано какой-то авантюрной романтикой и детской нереализованной фантазией. Сергей зажег спичку, нашел какую-то бумажку и подпалил ее. Толстые трубы, обмотанные гидроизолом и стекловатой, расходились в разные стороны, и над ними был достаточный просвет, чтобы пролезть, но развернуться назад не было уже никакой возможности. Сергей даже решил вначале, что лучше отсидеться в этой теплушке до конца заморочки. Но страх за то, что этот лаз найдут и его застанут здесь врасплох, пересилил здравый смысл. Спасение собственной жизни часто не поддается здравому смыслу, и Сергей пополз по трубам направо. После ада горящего дома, из которого он только что выбрался, Сергей даже не подумал, что трубы горячие. Он полз и полз вперед, не обращая внимания ни на что, но с каждым метром жара становилась все нестерпимее и нестерпимее, а воздуха оставалось все меньше и меньше. Он было остановился отдышаться, но какая-то жуть погнала его дальше. Тело его, все мокрое и липкое от пота, страшно чесалось и горело огнем. Крысиное дерьмо, которое было повсюду, теперь не имело никакого значения; его запах дурил голову и застилал ничего не видящие глаза. К такой кромешной темноте, которая царила тут, невозможно было привыкнуть, и тут на него накатилось что-то тяжелое и страшное.
«КЛАУСТРОФОБИЯ!» – мелькнуло у Сергея в голове. Он перестал ползти, попытался успокоиться, собраться с мыслями, взять себя в руки, но ничего из этого не вышло, а началась паника. Он стал задыхаться и нервно рвать на себе одежду, принялся царапать горло и лицо. Попытался развернуться, чтобы ползти обратно.
– Да лучше уж сгореть, погибнуть, чем оставаться тут! – закричал он зачем-то. И гулкое слабое эхо откликнулось: «Тут-тут-тут».
«Да уж», – подумал как-то уже спокойнее Сергей. И рядом с ним будто послышался голос Грыжи: «Да я же пролез тут, грыжу мне в бок, и ты пролезешь, не ссы, Серега!»
Сергей горестно хмыкнул и повернулся на правый бок. И сверху послышался другой голос – голос Василины: «Вот видишь, Сережка? Здесь можно повернуться, но развернуться нельзя и вывернуться нельзя. И вернуться невозможно, и не надо».
«Ага», – подумал с каким-то безразличием Сергей.
И вдруг заговорила мама. Заговорила, как всегда, спокойно и с веселыми нотками в голосе: «Ползи, Сереженька, ползи! Надо ползти, сынок, надо».
Сергей с невообразимым усилием перевернулся на живот, стиснул зубы и пополз. Он полз, глотая слезы и пот, градом катившиеся с его лица. Он полз, кусая губы в кровь и чувствуя ее соленый вкус во рту. Он пробивался своей головой сквозь мрак, сквозь страх, сквозь боль, сквозь горе, по чреву бытия. Иногда ему казалось, что ползет не он сам, а его измученное тело, которое страстно хочет выбраться наружу. Главное – вырваться наружу! Хоть на том свете, хоть в потустороннем мире, но наружу, на воздух, на свет!