Под утро успели выпить хмельного квасу, приготовить еду к приходу «единственного в доме мужчины». Бабушка даже успела рассказать, что всю жизнь любила только его, что замуж вышла из страха, и ей кажется, что нет в мире ничего лучше, чем то, чтобы они сейчас встретились и зажили бы втроем, все вместе.
Сестра его уже после первых петухов легла спать в сенях, предложив своей гостье устроиться на полатях в кухне. Но бабушка спать не смогла. Сидела у окна, слушала стрекот кузнечиков, с волнением ожидала такой желанной, столько раз ею проигрываемой в мечтах, а теперь и реальной встречи.
Когда совсем рассвело, она вышла во двор, быстро разобралась, что дать курам, где водокачка, вымыла руки и лицо, причесала длинные, еще черные волосы. Сестра Анатолия (так звали возлюбленного бабушки) вышла на крылечко, не торопясь и довольно зевая.
– Ну вот! Теперь и помощница есть! Спи не хочу! А ведь Толька наш уже несколько лет в бане сторожем работает. Раньше трудился столяром на заводе, но потом отрубило ему пальцы и больше работать не смог. Переживал долго. А у меня в тот год муж умер. Я и позвала брата жить вместе. Так и спокойнее, и по хозяйству проще. И не скучно вдвоем, есть кому слово сказать. Смотри, какие огурцы вместе вырастили! А эту лавочку он сам сделал, сам и забор чинил.
Всю эту беседу бабушка моя помнила в деталях, потому что считанные секунды оставались до того момента, когда в ворота застучал маленький взъерошенный человек и сиплым задыхающимся голосом начал кричать:
– Толька, Тимофеевна!.. Толька!..
Бабушка, не помня себя, выскочила на улицу, не помня себя, схватила его за плечи и начала трясти, спрашивать:
– Что Толька?.. Говори, что Толька?
Мужчина вдруг осунулся, выдохнул и тихо сказал:
– Угорел!
– Как это угорел? – вышла из калитки не верящая в происходящее Тимофеевна. – Ты это что, с ума, что ль, сошел? К нему вон невеста приехала, а он… Угорел?..
– У-го-рел, – отрывисто и четко повторил человек, и, уставив в землю глаза, встал как вкопанный, потому что понятия не имел, что говорить дальше.
Сестра Анатолия не заплакала, так странно ей все это было. Бабушка же, вся побледнев и вцепившись за верхушку забора, чтоб не упасть, произнесла:
– Вот как значит. В последний путь проводить приехала.
И схватившись за крашенный столб забора, она медленно поползла вниз.
Потом, сидя на кухне у себя дома, бабушка почти каждый день рассказывала про то, как встретила своего любимого по дороге, корила себя, что не осмелилась подойти, не узнала сразу, не подбежала к нему, что осталась ждать у его сестры до утра, уверяла (и больше себя, чем других), что если бы она была чуть порасторопнее, то горя бы не случилось.
Меня в этих разговорах не брали в расчет, относились как к мебели, которая и слышит, да разве уразумеет? Сердобольные соседки, сестры и дочери бабушки уже наизусть выучили и саму историю, и то, что она о ней думает, и то, какие варианты событий могли бы случиться. Рассевшись на дубовых табуретках (тех самых, которыми гонял когда-то свою семью по квартире мой дед), они молчаливо слушали и кивали. Я же про себя повторяла подхваченную где-то мной фразу: «От судьбы не сбежать!».
Бабушка прожила недолго после этой поездки. Через пару месяцев у нее обнаружили рак, а еще через полгода ее не стало. В моем воображении она осталась все той же девушкой, которая идет ранним утром к озеру, чтобы набрать воды, сталкивается головой со своим соседом, и вдруг они целуются, вспыхивает любовь.
А потом звезды, небо, ночь, маки и две фигурки влюбленных, которые срослись так, что, казалось бы, в вечности не сумеют расстаться.
И снова сменяется кадр. И вот уже моя бабушка мчится на велосипеде по единственной на весь поселок асфальтированной дороге. Волосами ее играет легкий весенний ветер, а белый просторный подол сарафана развивается колоколом, обвивая худые длинные ноги.