В письме Алексей Михайлович рассказывал и о том, как, уже работая в научно-исследовательском институте, каждый обед или вечер тратил на то, чтобы поиграть на пианино, стоявшем в их скромной ученой гостиной. Но пришли 90-е, и научно-исследовательский институт развалился. Алексей Михайлович не решился идти в музыканты. «Мне было почти тридцать, и для того времени я был стар, чтобы начинать свою карьеру заново. И я пошел в историко-архивный. Почему?.. Да просто потому, что неплохо историю знал, и мне хотелось еще где-нибудь поучиться. Я любил и до сих пор люблю разгадывать тайны. А история хранит в себе много тайн. Мне всегда было интереснее с книгами, а не с людьми».
На этом письмо обрывалось. И Ирина находилась в некоторой задумчивости, что на него ответить. Но на улице разгоралась весна, учеба волей-неволей отступала на второй план под натиском любых, даже самых малозначительных романов, а публика, пусть и немногочисленная, но уже ждала продолжения едва намеченного сюжета.
Отныне Ирина ходила в институт при параде. Аккуратно причесанная, с накрашенными губами, в разнообразных кружавчатых или цветастых платьях. Почему-то Ирине казалось, что А. М. (так звала она своего «возлюбленного» теперь) должны нравиться именно такие наряды. Ее подруга, с мейла которой шла бесконечная переписка, тоже вела себя по-другому. Каждое утро завивала себе челку, покрасила волосы в рыжий цвет, на лекциях Алексея Михайловича задавала особенно много вопросов.
Ирина даже начала ревновать, потому что подруге ее он отвечал всегда внимательно и – казалось ей – нежно. За собой же она начала замечать, что, если он не пишет ей хотя бы день, а уже в течение месяца они только и делали, что писали друг другу письма, у нее портилось настроение, появлялись головные боли. В переписке их уже были такие фразочки, как «Спокойной ночи», «Сладчайших снов», «Мой Пламенный рыцарь» или «Я думаю о вас все время: и день, и ночь!» или «Доброе утро, целую ваш носик и ушки, моя прекрасная Незнакомка». Его письма были полны рассказами о музыке, композиторах, работе на кафедре, но в них почти не было предмета, который он им преподавал. Были лишь упоминания о том, что летом А. М. мечтает поехать в Гатчину, а потом на Украину, в Полтаву, потому что там живут родственники и старые, еще со школьной скамьи, друзья.
«Вы даже не представляете, какой это ужас: за день в четвертый раз рассказывать о гибели Карфагена!.. Начинаешь ненавидеть и Карфаген, и финикийцев, и Юлия Цезаря!» – не выдержал и в сердцах написал ей однажды А. М. Ирина слегка улыбнулась, потому что присутствовала как раз на этом «четвертом разе» и наблюдала, как сложно ее «любимому» преподавателю было вспоминать: что он уже рассказывал им, а что той группе, которая только что вышла.
Раньше работа лектора казалась ей почти божественным, строго выверенным и глубоко интеллектуальным трудом, а теперь (благодаря знанию внутренности работы) – каждодневным бубнением на заранее известные темы.
Однажды вечером он ей написал:
– Я хочу преподнести вам подарок. Вы позволите мне это сделать?
Ирина, уже воображала томик блоковских стихотворений, или огромный букет полевых цветов, или книгу с редкими картами Древнего Мира, «а может быть не все так плохо, и это колье или сережки», но в ответ лишь написала:
– При одном условии! Вы ни в коем случае не должны меня видеть!
Подарок был оставлен у охранника на входе в учебный корпус. Это оказался большой ящик, упакованный в пурпурную ткань. Когда Ирина несла его домой, в ее воображении были сервиз, часы, книги, огромная статуэтка кого-нибудь из античных богов… Внутри оказался проигрыватель, сделанный в форме органа, а рядом с ним около десятков двух дисков с записями выступлений Лондонского оркестра, сольных концертов Рихтера, хора Валаамского монастыря.
На каждом диске А. М. приготовил еще и специальный текст, который рассказывал ей о жизни композиторов, о том, почему то или другое произведение он для нее выбрал. Ирина понимала, что это была огромная работа, что месяца их знакомства явно бы не хватило. И появлялся вопрос: для кого и когда он приготовил все эти диски?
Еще в одном из своих писем А. М. писал, что самый счастливый момент его жизни – это когда он приходит с работы, ложится на тахту, берет книгу и включает одну из записей горячо любимого им Лондонского оркестра. Коллекция записей классической музыки хранится в его комнате на полках, на подоконнике, на столе, в кресле, под креслом и даже по разным углам пола, уложенная в стопки и горки пластинок и дисков. А. М. хвастался, как ребенок, что у него есть маленькое и укромное местечко от всех домашних.
Еще в одном письме оказалось, что у А. М. есть уже взрослый сын, только что выпустившийся из института, потом – дочь, учащаяся в десятом классе.