Выйдя уже в восьмом часу вечера из института, он прошелся по тем улицам, по которым еще весной они гуляли с Ириной. Зашел в бар, где они впервые сидели и где он почувствовал под столом трепет ее ноги, заглянул в глаза Пушкину, который, в свою очередь, пристально вглядывался в зеленую глубь Тверского бульвара, прошелся вблизи Боровицкого холма и Александровского сада. Всматривался в лица девушек, сидящих на скамейках. В одной он видел Иринину осанку, во второй – Иринины глаза, в третьей – ее манеру смеяться. Он даже подумывал подойти к подруге Незнакомки и спросить: «А где же ваша сокурсница? Она не справилась с летней сессией или больше решила у нас не учиться?» – но не решился, и, выкурив парочку сигарет, спустился в метро.
Отныне об Ирине ему напоминало только одно: опустевшая часть полки в маленькой комнате, где раньше стояли диски, отправленные ей в красной посылке. Может быть, именно поэтому Алексей Михайлович уже не проводил в этой комнате каждый свой вечер.
К жене он стал относиться внимательнее, часто ездил с ней на дачу, чего не делал раньше почти никогда, и даже встречал гостей.
И жена его, как ему показалось, вдруг стала намного красивее и моложе.
Куда бы ты хотел отправиться вот прямо сейчас? Может, на Марс? Или в соседний магазин за мороженым? Или в какой-нибудь интересный город?
– Я никуда не хочу. Мне хорошо дома! Не люблю постоянно куда-то бежать непонятно зачем.
– Как – зачем?.. За новыми впечатлениями.
– У меня развитое воображение. Мое счастье от смены мест не зависит.
А куда бы хотели вы? В кино… на море… в постель к любимому человеку? А может быть, в 2015-й? Или в 2005-й? Почему никто не хочет в будущее? К примеру, в 2045-й?
Ей было за сорок. В ее паспорте располагалось несколько штампов: брак… развод… брак… развод… брак… смены прописки: один город… другой… третий… На руках яркими вишневыми пятнами в полутемном купе блестел лак и будто подсвечивались ее упругие, упрятанные в черный капрон ноги. Мужчина напротив смотрел вопросительно и с призывом.
«Нет! – думала про себя женщина. – Нет! Только не сегодня!.. Когда он так на меня смотрит, я чувствую себя котлетой на сковородке или колбасой, которую хотят проглотить, даже не поинтересовавшись ее сортом и этикеткой. Какая уж тут женщина? Какая богиня? Наверное, он никогда и не думал, что я – богиня?» – грустно рассуждала она, ставя на зарядку телефон и доставая нужные для сна вещи. «По его мнению, молодость прошла, а вместе с ней и романтика и утонченные чувства. Но как ошибаются мужчины, думая, что во взрослой все это – лишь мишура. Без романтики теряется что-то главное. То, что наполняло легкостью и, может быть, счастьем».
Мужчина несколько раз то нервно, то нарочито вздохнул. Потом достал фляжку с коньяком, сделал несколько глотков и вышел.
Женщина быстро сняла колготки, молниеносно надела пижаму и, закутавшись в одеяло с головой, выключила свет над своей полкой: «Как жаль, что мы едем в СВ, сложно сослаться на соседей, – продолжала она поток незатухающих мыслей. – Ну да ладно. Сегодня я хочу выспаться. Так, чтобы завтра быть красивой и свежей».
Дверь медленно отъехала в сторону.
– Спишь? – раздался тихий и заботливый мужской голос.
Она не ответила, потому что ответ заведомо бы означал, что не спит, и лишь покрепче уткнулась носом в подушку. Мужчина еще раз достал фляжку с коньяком. Это стало ясно по противному скрежету отвинчивающейся крышки. Теперь она уже слышала, что глоток был долгим, а дальше раздалось довольное «Кх!» Через несколько минут свет окончательно погас, и с его полки раздались трели ненавистного для нее храпа.
Женщина педантично посчитала про себя до ста овец: «Не уснуть!» Тихо, как только могла, встала. Накинула на пижаму плащ, который было легче всего достать, решив, что он сможет сойти и за платье, взяла кетч, вышла.
Через несколько минут она уже сидела за покрытым бордовой скатертью столиком, рядом с украшенным белой пелеринкой окном. Она ехала с мужем в тот маленький и позабытый ею город, в котором не была уже несколько лет, но ей казалось, что вечность. Ехала на очередную годовщину смерти своей бабушки, на похоронах которой побывать не смогла. Жизнь тогда неслась и кружилась так, что вырвать из нее хотя бы парочку дней казалось почти невозможным. Но многое с той поры изменилось. И не разум, а сердце попросилось поехать.