Прошло полгода. И проблемы закончились везде и у всех. Люди болели, умирали, увольнялись с работы, искали новую, теряли близких, но их это больше не беспокоило. И если они вдруг о чем-то переживали, то это не мешало их привычной и размеренной жизни. Не случалось ни у кого нервных срывов, депрессий, бессонниц. По улицам все ходили и улыбались. На остановках покорно ждали опаздывающий общественный транспорт. В самолетах и в поездах вели задушевные беседы, угощая друг друга крепким и сладким чаем. А еще женщина заметила, что даже полицейские, которые выписывали пойманным ими гражданам штрафы, пока оформляли бумажки, чтобы граждане не беспокоились, поили их специально принесенным в термосе чаем. И только когда штраф оказывался больше двух тысяч рублей, докладывали в чай полдольки лимона.
Постепенно она перестала верить в то, что завтра наступит «завтра», постепенно Андрей перестал верить в то, что когда-нибудь вновь сможет увидеть ту женщину, которую когда-то любил. Он и сейчас ее любил, но в воспоминаниях и в мечтах, а наяву она давно стала для него призраком. И потому его даже смущало, когда этот призрак звонил. Ее голос то заигрывал, то умолял в трубке: «Пожалуйста, включи видеосвязь. Я хочу видеть твое лицо, твои глаза. Ты же знаешь: взгляд всегда скажет больше, чем голос!»
На это у Андрея было заготовлено несколько фраз: «Поздно уже», «Плохая связь», «Я не причесан», «Давай сегодня поговорим так». Когда эти фразы переставали действовать, выдумывал, что звукоизоляция в квартире слишком плохая, что услышал, как от их болтовни стали просыпаться соседи за стеной. Это был прекрасный повод экстренно прекратить разговор.
Часто она спрашивала: «Наступит ли день, когда ты приедешь? – прекрасно зная, что этот вопрос риторический, а когда слышала его равнодушное молчание в телефоне, заносчиво добавляла: – Или вот я возьму, брошу работу, оставлю родителей и приеду к тебе. Навсегда приеду!» «Не надо, – возражал он, – это только из вашего благоустроенного мирка все здесь выглядит празднично и красиво. А что ты будешь здесь делать, если твоя мать без тебя умрет? А ведь может случиться такое. И вдруг самолеты отменят, границы закроют?.. Или еще что-нибудь произойдет. И даже на похороны не сумеешь приехать. – Мать его девушки уже несколько месяцев тяжело болела. – Простишь ли ты себе это? Я себе не прощу! И чем ты будешь здесь заниматься?.. Ничем!»
Она пыталась было возразить, что в состоянии сама найти себе работу, новых друзей, но вместо этого отвечала: «У меня весной будет отпуск, и я привезу тебе твою любимую рубашку. Помнишь, ты жаловался мне, что оставил ее в Москве? Еще кое-какие вещи. Привезу с собой колбасу „докторскую“, вино „Арбатское“. И устроим с тобой фуршет в парке, как здесь. Помнишь? Впрочем, а зачем в парке? На берегу Босфорского пролива. И будем у всех на виду целоваться». «Здесь так непринято! И твой приезд сюда – слишком дорого, – перебивал он, не позволяя ей уходить в мечты дальше. – Я не могу себе сейчас такое позволить». «Ерунда, – отвечала она, – не за деньги же я тебя люблю?! Я соскучилась… И мне до одурения хочется тебя видеть». «Спокойной ночи», – ласково отвечал он.
А по ночам ему снилось, как вдвоем они гуляют по широкому, туманному лесу. Непонятно было, в какой стране и даже на какой планете стоит этот лес. Но туман в нем был не особенно сильный, и можно было рассмотреть очертания ее лица, мох, шероховатые стволы и ветви деревьев. Он и она постоянно шли по двум разным тропинкам. Слева и справа. То расходясь, то сближаясь, приглядываясь и улыбаясь, но почему-то ни он, ни она не делали даже шага, чтобы соединиться.
По утрам начинался его самый обычный день: мелкие подработки то грузчиком, то курьером, то мастером по починке замков. Странно было даже представить, что еще несколько месяцев назад он сидел в большом, уютном офисе, чуть ли не нависающем над гладью Москвы-реки, и назывался техническим инженером.