— Грибы кефиром поливаем. — Василич вытер лоб рукавом. — Тебя шукаем! Анфисина чуйка ее заклевала, мол, беда с Масквой!
— Я не из Москвы.
— Короче, Селижора — гондон. Прости, Владь…
Владя продолжал пялиться на колодец. Вряд ли он слышал Волгина.
— Ну и мы турбаваліся за тебя, Федор. Михайлович. Кинуть кого в лес для Селижоры — обычная развлекуха. Он доказательства, что здесь нечистая сила, ищет. Душегубы — народ суеверный.
— Водка есть?
— Самогон.
Слесарь вручил психотерапевту алюминиевую армейскую флягу. Продавщица взяла типа-архитектора под локоть.
— Наладится, — всхлипывала она, ободряя. — Устроится.
Они побрели к подсвеченной «Береньзень-плазе» через поле. Васильки, чертополох и дерьмо. Волгин и Тризны хлебали меленькими глоточками. ФМ мысленно примерял названия для подзаголовка диссертации: «Суицид в сельской местности. Аллергия на счастье». Нет, счастье — абстрактная категория. «Идиосинкразия на комфорт». Достаточно научно для Чевизова?
— Мы с Оксанкой твоей до девятого класса дружили. — Мухина поддерживала беседу. Владя ни на что не реагировал. — В девятом начали работать. В «Журавле». Я посуду мыла, она официанткой была. Королевна сразу! На чай ей давали, угощали, Снегуркой на Новый Год выбрали. Она со мной и здороваться перестала, овца! — Подвальная девчонка умолкала, осудив себя за только что сказанное. — Завидущая я. А она — красивая. Зря ты её зарезал.
— Й.. — Горло Владислава не выпустило второй звук, «а». Селижаров-младший тыкал пальцем в грудь. «Я». Вопрос — во взгляде. Я???
ВВ и ФМ кое-как уложили буйна молодца на сыру землю. Он выл вервольфом и брыкался бафометом, то бишь, козлом, порываясь вновь ускакать в лес к неведомой кузькиной матери.
Ветеринарное ружье сослужило-таки службу.
***
Евгений Петрович разложил карты от туза к пятерке на изумрудном сукне. Стрит-флэш. Георгий Семенович мыском туфли вдарил по гипсокартонной колонне. Их покер длился уже лет двенадцать. Ментяра всегда его уделывал.
— Ты, этот, человек дождя, — всегда говорил Селижора после очередной проигранной партии. — Жить не умеешь, а в игре — фарт. Хотя… ты ж и его не пользуешь, Финик.
— В каталы не иду? Лоха не развожу? — кривил безгубый рот товарищ майор.
— К примеру.
— Я в армии пробовал, Жорик, — неожиданно заявил Финк, меняя привычный ход диалога с согласованными, выверенными репликами и паузами. — Быть сволочью. Пиздец как просто! Чечены — зверье. «Духи» — мясо. «Шакалы» — пидоры. Девки там колхозные. Вина нету, песен нету, не Кавказ, хер пойми, че! И война, блядь. Наши сыплют «кассеты», рвёт чужих, своих, ничьих. Муслимские снайперы фигачат — ни посрать, ни покурить. Такая злоба берёт… А я гранатометчик. Злой гранатомётчик. И мне похуй было, кого я зацеплю… Бабку, ребёнка. Совесть отключило. Радость и бешенство — вот, что я чувствовал. И всё у меня получалось тогда. Складывалось. Дали сержанта. Наградили. Бухло я надыбал, и девчонок весёлых. И последний альбом Хелавин. «Зе тайм оф зе эс». Знаешь, что в переводе? «Время клятвы». Хеви-металл по муслимским законам нельзя, но не мне! И шашлык свиной я жрал. На войне аппетит лютый, все вкуснее. А однажды… проснулся я, часа в два. Лежал, шевельнуться не мог. Тишина прямо кричала, что бабахнет. По нам. До меня вдруг дошло…
— Что до тебя дошло? — спросил Селижора.
— Что не хочу подохнуть бухим убийцей на обконченных простынях. Не русским офицером, державником, блядь… Да и какая к Евгении Марковне держава? Меня сунули в мясорубку взрывать чеченов на ИХ ЗЕМЛЕ по приказу алкаша, который избрался в презики моей страны еще до того, как я смог бы голосовать против!
— И не пахал бы на государство. Ко мне бы шел.
— Нет. Да и разница между вами… Я в сортах говна не шарю.
Бандит расхохотался. Отрывисто, лающе.
Волгин и Федя внесли Владика.
— Жив?
— Да.
— Ты палаты обещал. — напомнил «Майор Том».
— Обещал — исполню, — кивнул главчел Береньзени.
ВВ Волгин, обладатель яркого не ангажированного народного мнения, дал свежеобразованному душеспасительному учреждению следующую дефиницию: дупа (жопа — бел.) трупа. Две комнатушки по четырнадцать квадратных метров и «кабинет»-скворечник в подворотне, давно освоенной в качестве общественного туалета.
Зато статус. Зато официально. Название: «Студия здорового духа «Гиперборея». Козырёк из голубенького поликарбоната над пластиковой дверью. Видеодомофон. Евроремонт. Портрет.
Рузский, Тутовкин и дьякон с длинными ресничками наведывались.
Фотографировались. Благословляли. Озимая от чистого сердца пожертвовала сорок восемь куриных туш с собственной птицефермы. Морозильную камеру не пожертвовал никто, и ночью после тридцатиградусного дня, Анфиса, нанятая секретарем, устроила пир бездомным собакам и котам.
Евгений Петрович в ходе следственных мероприятий сличил геолокации телефонов Влади и Плесова. Оказалось, они частенько пересекались. В гараже. Что странно, учитывая бесправность и без-машинность типа-архитектора. О чём болтали прилизанный гопник и чушка-геймер? Тряхнуть бы живого за шкирку для ускорения расследования! Увы, никак.
