Вырла полностью

— Мы, то есть, я уверен, что убийства. На сексуальной почве. Им вкололи возбуждающее. Херы стояли после смерти!

Финк следил за лицом прорабши. Сливочно белым, со слабым круглым подбородком и хищным напомаженным ротиком. Рот коротко изогнулся — вниз, в подобии анти-улыбки.

— Выпьем?

— Нет.

— Хозяин-барин. Я выпью, Евгешь.

На фоне ее могучей ладони фляга смотрелась бирюлькой. Людмила по-оперному вздохнула, груди-горы вздыбились и опустились, синие глаза преисполнились росой.

— Отставить косплей! На мне ты не сыграешь. Говори, что происходит! — велел Финк.

Бабы! Чуть прижмет — в слезы. Сильные, ага, независимые.

— Ты мне поверишь?! Я в дурку не хочу!

— Излагай.

Горбачев по телеку. Мама Люды опять восхищается — импозантный мужичок! Тётя ворчит: «Плешивый подкаблучник, к логопеду бы сходил!»

Август. Жарко. В саду жужжат сытые шмели. В дребезжащем холодильнике потеет желтый квас на хлебных корках. Дед продавливает гамак, на его пузе раскрытая книга. Не видя обложки, Люда точно знает — какая. «Похождения бравого солдата Швейка».

— Авессаломовна, ты что употребила? Я на экспертизу возьму! — прервал ретроспекцию бравый майор Финк. — Ты нафига мне свое детство-отрочество-юность завела?

— Оно важно.

— Что именно?

— Я! — крикнула Люда. — Я была счастлива. Тетя приехала, привезла мясо и газировку. Вечером шашлык. Дед замариновал в кефире, папа в минералке. Соревнование, понимаешь? Я налопаюсь шашлыка и прыгну в гамак. Плевать, что комары, зато спать не гонят.

— И трава зеленее, и деревья выше, и мороженое вкуснее.

— Сухофрукт ты, Финик!

Озеро Мохнатое. Четыре часа дня. Никого. Люда сбрасывает сарафан и сандалики и вбегает в затянутую ряской воду. Плавать невозможно. Она просто садится на глинистое дно и отдыхает от зноя. Гудят кузнечики и провода электропередач.

Липкая ладонь зажимает ей рот. Ее выволакивают на берег и несут в лес. Она голенькая, нарядный сарафан скомкан в песке… Ей стыдно и страшно, она даже не сопротивляется.

Из-за нее не будет шашлыка. Бедные мама, папа, дед…

Она зажмуривается, не глядит на вдруг ставшие ужасными березы, сосны и мшистые холмики, позолоченные солнцем. Не вдыхает гнусный запах скошенного сена, смолы, первых прелых листьев и грибов.

Ее кидают на землю. Боль теперь второстепенна. Шаги. Медленные, спотыкающиеся. Толчок-пинок. Царапающее поглаживание.

— Я тебя не обижу. Ты только… не отталкивай меня.

- Он сосал мой локоть. Плечо… Высокий, с розовой лысиной и белесыми ресницами, как у свиньи. Он без конца бормотал: «Не отталкивай меня».

Финк взял мадам Туник за мягкую руку. Ее история — человеческая трагедия, полицейская рутина. Бешенные животные, нет, чудовища нападают на детей. Почему-то их не казнят, видать, «братья» во власти защищают своих. Господь Береньзень миловал, в Береньзени извращенцев нету, кроме опущенного на зоне Колокольчикова. Колокольчиков безвреден, эдакий нахрен никому не сдавшийся благотворитель. Таскается по питейным и ноет: хочешь миньетик? Не хочешь? Ну, пожа-а-алуйста!

Ромиш курил, постоянно менял позу (признаки акатизии). Садился, поднимался, садился. Федор Михайлович не лез к нему с наводящими. Пациент сам расскажет. Куда торопиться?

— У вас луна другая. Мелкая. Лунка. Наверное, потому что у вас лица узкие. А позавчера луна была… МОХ (Луна, тадж.).

— Ярко светила?

— Ага. Я разглядел Курбонова. Он возле крайней копны терся, в поле. Штаны спустил. Я думал, ссыт. Потом копна шевельнулась. Поддала ему. В копне был кто-то! Я понял, что они… вы поняли. Мне бы отвернуться. — Ромиш страдальчески скривился. — Шея будто заржавела. Я не религиозный, так. Секс и секс. Но… они каким-то отвратом занимались.

— Каким?

— Мне душу стошнило. Чавкало, хлюпало… Лялька плакала.

— Ребенок?

Курбонов наяривал. Он взмок. Глаза вылезали из орбит.

— Доктор, Курбонову без разницы — кого. Собаку, козу или…