Люба выпила еще.
— Он себя дергал, дергал. Ничего не получалось. Он орал на меня: «Ты виновата!». Замахнулся, Евгешь. Огромный, чужой дядька. Огромной чужой пятерней. Я прикрыла «междуножек». Я боялась не смерти, а что он меня…
«Бруксизм», по определению, зубовный скрежет, проявление эмоциональной нестабильности. Едва сдерживаемой ярости, — возразил бы Финк. Его челюсти сводило, когда он хотел и не мог вмешаться. Например, в прошлое.
— Курбонов упал. — Ромиш истерически пискнул. — Плашмя. Хуй топорщился.
Федор Михайлович обвел в блокноте загадочное СЭ (спонтанная эрекция).
—
— Он просто упал? — одновременно спросили майор и психотерапевт двух разных людей в двух разных местах.
— Да.
— Рухнул сосной. Сердце прихватило. Если у него сердце вообще, ну… — Женщина-гора придвинулась к Финку. — Ты, Евгешь, давно без ласки?
«Купается она в духах, что ли?» — Полицейский вышел из вагончика. Ботинок заплетался за ботинок. Плюс двадцать семь. Болото распарило. Тухло-яичная вонь присоединилась к каждой молекуле кислорода. Толстый смартфон икнул сигналом.
«ПЦН ПРПАЛ! УКРАЛИ! МАЙОР, СОС!»
«И нахрена я Волгину номер дал?» — озадачился Евгений Петрович.
Он вчера растолковывал уже слесарю, что вернётся его сын. Четырнадцать лет парню! Четырнадцать! Коли хуйни не творит — тогда, да, беда.
***
Витин велик мчался вдоль опушки. По корягам и камням. Лавируя между кротовыми ямами. Мальчик вставал в седле и обозревал луга, отсюда, с возвышенности, напоминавшие одеяло, сшитое из желтых и зеленых лоскутков. Небо над Витей хмурило седые брови туч, из-под которых грозно и весело посверкивало янтарное око балтийского солнца. Кра-со-тень.
Он свернул на лесную,
Вермут «Мартини» в дьюти фри, в столичном магазине и в универсаме береньзеньском — три разных напитка. Первый произведен под ласковым солнцем Турина руками беженца из Кот-Дивуара. Второй сделан где-то между Польшей и Химками, по какому-то сертификату, заверенному кем-то с неразборчивой подписью. А третий… не стал бы пить даже беженец из Кот-Дивуара под угрозой депортации в Кот-Дивуар.
Французского во франшизе сетевой кофейни в Береньзени присутствовало столько же, сколько в Кот-Дивуаре — звучание одно, нае… одно. Дочка Озимой купила располагающую вывеску, устроив под ней все по-свойски. Плохо, дорого и с синдромом обидчивости. Софушка привыкла к иному сервису. Она помыслить не могла, что администратор, он же бариста, он же уникальный для Береньзени хипстер, он же любовник дочки Озимой Евангелины Лосевой, из-за жалобы на невкусный кофе вызовет охрану Селижарова.
Революционерок, Кнепер и Мухину, заключили в каземат. Комнату без окон, обшитую пластиковыми панелями, залитую невыносимым светом. Вежливо хамящий мужик габаритов Гаргантюа (190 см на 150 кг) сунул Анфисе бутылку воды и ушел, скрежетнув щеколдой по ту сторону двери. Мобильники превратились в бесполезные коробочки: сигнал отсутствовал. Софушка поняла, что задыхается.
— У меня ПэА. 11 Господи…
Сердце стучало в горле. Она зажмурилась, стараясь вспомнить ласковый, снисходительный баритон Федора.
«Психосоматика, Соф. Тебе некомфортно, и твое тело реагирует. Надпочечники активно вырабатывают адреналин. Повышается артериальное давление. Организм уверен, что с ним что-то не так. Глубокий вдох… Задержи дыхание… И ме-е-е-е-едленный вы-ы-ы-ы-ыдох. Думай о хорошем. О татушке на жопе Марата».
Набитая шрифтом в стиле окон роста надпись гласила: «Мир. Труд. Нах». Стоит ли говорить, что «Скорый» её проспорил?
— ПэА че-то типа ИПэ? — поинтересовалась Анфиса.
— Типа. У ИПэ сплошные ПэА, — признала Софушка.
***
Федор Михайлович, не дождавшись кофе, сварил его сам из оставшихся крупиц колумбийских зерен, привезенных им из лучшего города de Rusia. Угостил Ромиша, который, что удивительно, оценил аромат и питкость.
— Спасибо, доктор. Я тебя в следующий раз чаем напою. У меня такой чай, что алкоголя не надо! Жалко, мало его, заканчивается. Здесь не чай, а труха из боғи… из сада, где живет шайтан.
Психотерапевт обмер, смакуя таджикскую метафору в филологическом экстазе. Вроде, ничего особенного, однако после Куло, как после тюрьмы, начинаешь ценить простые вещи.
Федя переслал фразу Беталу в чате и отпустил Ромиша назад на галеры. Деньги человек зарабатывает, трудные и маленькие, нельзя ему мешать.
Услуги врачевателя незримых мук в «Студии здорового духа» спонсировались Селижорой, причем, весьма щедро. Сынуля мецената спал младенческим сном (благодаря качественному швейцарскому седативному средству). Химера совести искусала мистера Тризны, и он уж собрался посетить поликлинику, выслушать, для разнообразия, бесплатных бабок, отдать долг государству. Но государство в лице майора Финка истребовало от Федора другого.
