Он почувствовал себя неповоротливым и пьяным. Между ног саднило, как во время отека яичек после неудачного падения с велосипеда на поребрик. Тошнота-изжога-тошнота. Мысли текли медленно-медленно, были односложными.
«Плохо». «Страшно». «Мамочка».
Два парня — молодой Селижора (узнаваемый благодаря гидроцефалии) и очкастый, дерганный, «интеллигентной наружности» — резали Федю. Пырнут ножиком и посмотрят, посмеются. Посолят рану порохом из раскуроченного патрона. Посмотрят, посмеются.
— Фигли зыришь, корова? — Селижаров упивался. Властью. Величием.
Гидроцефал ПТУшник — Император в сравнении с перепуганной дурой.
— Ты мясо! Ты — скот. Ты — бревно!
***
丸太. Марута. «Дрова» — подумал Федя.
Термин из лексикона японского нацистского отряда 731, который занимался опытами над военнопленными.
Дегуманизация. Обезличивание. Садизм, чьи корни уходят во тьму бессознательного. Когда положительная психическая энергия (либидо) мешает отрицательной (мортидо) «свернуть» сбившуюся жизненную программу, тяга к саморазрушению становится потребностью мучить, истреблять других.
Деструдо.
***
— Ты — мясо! — повторял и повторял Селижора.
— Нет! — Очкарик явно впервые не согласился с приятелем.
Зенки будущего крупного бизнесмена (и мецената) налились кровью, словно пузики майских комаров. Бунт? Совесть, мораль и прочая лажа, придуманная, чтобы контролировать сильных людей, проснулась?
— Она — с-сало! — Объявил «интеллигент».
Георгий загоготал.
— Роб — голова!
Удар под дых. Федору-Дуняше.
Бессилие. Удивление. Попытка сконцентрироваться на воспоминаниях. Ее «дворце памяти». А в нем ничего спасительного. Протекает смеситель. Газовая плита пахнет хлоркой. Мать опять завелась с уборкой, хотя нечего убирать. Ее сожитель жарит чебурек на сковородке и чешет шрам от уха до подбородка. Всем плевать. На ребенка. Которому мерещится странное. Что ее глазами в зеркальце в ванной смотрит такое, чего не прогнать. Оно и она видят деда в пальто, со снегом, набившемся под воротник. Дед ссутулился, сник, и лицо не то. Лето, деда! Снимай шапку, входи. Входите, соседи, столпившиеся позади. Не соседи, груда мартовских льдин. В июле, во вторник.
Селижора и Роб чередовали трахание и пытки. Они мазали друг друга кровью, полностью захваченные деструдо.
Она молчала. На них глядела вовсе не Дуняша. Не Федя (глубже и глубже проникающийся мизантропией). А дурман-трава и дождевые черви, сосновые иголки и семиметровые стволы, жучки, грибные споры, ряска, совы, летучие мыши, труп лошади — общежитие опарышей, подземные кротовые ходы, куропачьи гнезда, ручьи, миллиарды листьев и ягод, обгрызенные белками орехи, кабанчиками — желуди, бешеная, несущаяся вдоль опушки прочь и навстречу неминуемому лиса. Олино око Хийси.
***
