Вырла полностью

— Про меня ладно. Давай про мою родню. — Она всхлипнула. — Столько самоубийц… — И умолкла, будто размышляя — почему?

В Береньзени тоже регулярно вешались. Наиболее подходящая локация — сарай. Наиболее популярное время — 4.00. За час до первых петухов. Когда Волгин-старший уходил в запой, мама с Витей не без дрожания поджилок проверяли — вдруг висит? Тьфу-тьфу-тьфу.

— Пьянка. Бабла не поднять. Здоровье валится.

— У меня и богатая родня в наличии, — возразила Аврора. — Со страховкой, образованием…

— В петлю лезут?!

— Чаще таблетки жрут. Стреляются.

— Слабаки! Вот у нас муж двоюродной сестры отца кишки себе выпустил, два дня подыхал!

— Зачем?

— ХЗ. От ада откросить? Смерть в муках, чтоб простили, бла-бла. Вроде, он по детям. Меня не трогал, но… Извратов жабрами чуешь. Дед мой говорил: «спинным прамозгом». Я его помню, того дядьку… Длинный, коричневый, башка мелкая, как с другого тела… Седина в желтизну, типа как ему волосы коты обоссали. Зубы-гвоздики. Вечно на нем джинсовая куртка и джинсы. В карманах конфеты, леденцы, просроченные, фантики на них разваливались. Он их купил когда-то ящиков сто… Мы с отцом после похорон его спустились в подвал. А там карамельки, куклы и ношенные сандальки. Пар десять.

Стержень молнии воткнулся в землю посреди Олиных кущ.

— Ты бы себя как убил? — спросила Аврора. — Ну, если… — Она закинула руку и ногу Вите на живот.

Он ответил сразу:

— По завещанию Короля и Шута — разбежавшись, прыгну со скалы.

— Я бы себя сожгла.

Витя чуть вздрогнул, так убежденно она это произнесла.

— Ты чего?! У нас тети Глашин сынок, нарик, с сигой заторчал… Хату спалил, обгорел. Рассказывал, что хуже нету… А он герычевые ломки терпел!

— И что? Очищение того стоит.

— Чего тебе чиститься? Ты классная!

— Kiitoksia (спасибо, финск.)

Она поцеловала Витю в уголок губ.

***

Старик Аверин заварил Анфисе чаю, Борзунову плеснул семидесятиградусной. Поставил на стол икру и блины. Попотчевал Черкеса говяжьей косточкой. И сообщил:

— Тело в озере.

— Признание? — вскинулся Фил. Он приковывал наручниками запястье Короткого к Короткого щиколотке.

— Господи… а оно тебе нужно вообще, штандартенфюрер ты мой?

— С ним бумажек меньше.

— Не в чем признаваться. — Анфисины слезки капали в благоухающее липовым медом отражение Анфисы в чашке. — Богобоязненный папе сказал, что ему максимум месяц. Остался. Лекарств у нас не купишь. Папа решил… на папиных условиях.

— Выпил. Помолился. Утопился, — добавил старик Аверин. — Книжку они зарыли, клад для внуков, блин. Я им твердил, что идиоты они — в земле облызет!

Девушка высморкалась в галантно предоставленный Борзуновым платок.

— Я тогда ночью ехала назад на папином мопеде, ревела, врезалась во что-то… в куст? В лося? Спасибо, что эти месяцы… что они стерлись! У меня сердце разламывалось. Я хотела водки… Стирать дни. Хотя я ее проклинаю…

— Верно, — согласился хозяин. — Хлебай твой батя винцо или наливку, прожил бы дольше. Не водочный он. Незаземленный. Зареченский.

***

Лабораторию французской компании LFDM, стекло-бетонный трехмерный параллелепипед, окружал девственный бор. И охранял камуфляжный мужчина с библейским отчеством Рафаилович, маэстро кроссвординга, знавший название реки в Бангладеш, девять букв. Рафаилович сноровисто ретировался, когда в лабораторию вторгся безумец в окровавленной разорванной пижаме. Безумец рыдал, вращая глазами, терзаемый мукой — от измены и от потери. Им владела ненависть. Доисторическая, саблезубая, выгрызающая душу изнутри. Она научила его, неуклюжего, как поместить три столитровые бочки с наклейкой, предупреждающей об огнеопасности, на погрузчик. Как доставить их на опушку… Прежде он и машину водил из рук вон (переживал, что в кого-нибудь врежется).

— СДОХНИТЕ ВСЕ!

Дети, женщины, собачки… Кузнечики. Птички-синички.

ВЫ ВСЕ СДОХНИТЕ!

***

Виктор Васильевич, натура грубая, но тонкая, истинно береньзеньская, издалека уловил призрачный, однако вполне верифицируемый опытными ноздрями фимиам пиздеца. Горело. Километрах в пятидесяти от поселка. Тем не менее волоски на свекольном затылке слесаря зашевелились. Он не забыл пожар в «Серой цапле», перекинувшийся на лес. Ошалевших оленей, медведей и волков на улицах. Полыхающие лиственницы, что ревели, словно пеикко…тролли.

Волгин ломанулся к решетке обезьянника.

— Эй, сержант! СЕРЖАААНТ! Как тебя? Овод? Шершень?

— Че те?! — Донеслось с поста.

— Открой, меня заживо прокоптит!

— Короткий вернется, скажешь ему.

— Да сваливать пора!

— Короткий вернется, скажешь ему.

— А если не вернется?!

— Скажешь майору. Или подполковнику.

— А если майор не вернется? И подполковник? Если ты теперь главный?

Шершень хехекнул:

— Че, в натуре?

И взмолился Волгин. И поклялся он напиваться только по праздникам — на Новый Год, Восьмое Марта и Пятнадцатое Августа. Найти работу в хорошем автосервисе за хорошую зарплату. Дочку отдать на английский и танцы. Носки не носить под сланцы.