Эльвира всплакнула и от души поблагодарила соседей. Скучала б ведь, дура! А теперь… сотрет всех к чертовой бабушке! Из телефона и из памяти.
«Волга» увозила Волгиных, Барсика, Мухомора, Сосиску, Трезора, Жужу и рододендрон прочь из Береньзени.
Они поступили правильно. Отказавшись от химиотерапии (на той стадии было поздно, врач с жестким лицом и добрым взглядом сказала прямо — не поможет). Умолчав о диагнозе. Они поступили правильно, когда обратились к бабе Акке и по ее совету «посадили его боли в банку», а банку закопали в поле.
Он не исчез. Он ушел.
«Любовница»-наваждение расплескалась по бане зеленоватой лужей. Очухавшийся от эротического гипноза майор Финк Евгений Петрович мгновенно осатанел. Челюсти его сжались, заскрежетали.
— Ах вы… я матерных слов таких не знаю, чтоб вас определить! — напустился он на ведьму с фермершей. — Меня! Земляка! В жертву!
— А таджиков и Плесова — извольте. Они ж иного роду-племени! — уколол приятеля Теодор, не смотря на боль, сохранявший присущую ему политкорректность.
Женщины горевали, обнявшись, подпирая друг друга. Сухая, будто веточка в декабре баба Акка и мускулистая под слоем жирка Синикка. Даже Кипинатар усердно тер лапой черное щекастое рыльце. Наконец, хозяйка осторожной поступью давным давно сжившегося с радикулитом человека двинулась по лестнице вниз. К костру. К настойкам.
— Ты разве наш? — бросила она Яло-Пекке. — Ты ж ничей.
— И мы не тебя, мы вырлу убивали, — присовокупила Синикка. — Ты с твоим надотрахом наживкой послужил.
— Хийси покинул наши места еще в тысяча девятьсот четвертом. Я девчонкой была. Чужаки приволокли адские машины для обработки древесины. Говорить с ними, прогрессивными, с ними, фанатиками нового бумажного бога, мы, дремучие язычники, не могли. В Пяйвякое мы создали вырлу. Дабы она защищала нас и наши леса.
Вслед за ведьмой, фермерша, «майор Том» и травмированный психотерапевт вернулись в комнату-кухню. Хозяйка замотала Федину руку шматом мха, того самого уникального сфагнума, который прямо сейчас в обласканном солнцем великолепном Грассе исследовал Этьен Бернар Лефевр, грезя о Нобелевской премии.
Боль схлынула.
Синикка распределила по стопкам поминальную. Горькую, обжигающую, полынную.
Все выпили. Без закуски.
— Вырла — нечто типа еврейского голема? — спросил Теодор.
— Вырла не глиняная, живая. Вернее, бывшая живая женщина, которую постигла ужасная смерть. — Госпожа Ульёнен прикурила от спички полицейского. — Perkele, семь лет держалась! Ладно… Короче, первая вырла вышла «комом». Тарья ее звали?
— Тарья, дочь лодочника. Она на сенокосе горло себе взрезала. От несчастливой любви. Жуткая красота… Светило катится в чащу, в золотистом мареве ни травинка не колыхнется, замерло всё… И кровь на колосьях.
— Жаль, Левитан не видел! — вставил кот. — Вот ЭТО — «Над вечным покоем»!
— Вырлы из Тарьи не получилось, — продолжила Синикка. — Ее беда обернулась злом. Личным, мстительным, мелким бабьим злишком. Она сгубила парня, что ее замуж не хотел. Невесту его. Братьев и сестер. Потом на красивых девок нападать принялась.
— Мы ее угомонили. Против вырлы надежнейшее средство — упырь. — Баба Акка выразительно глянула в сторону мистера Тризны. — Аристократика сыскали. Князика. Статного… Холодного нутром. Насекомое диковинное под круглым стёклышком.
— Моноклем, — поправил Кипинатар.
— То есть, меня вы «сыскали» тоже в качестве «упыря»?! — обиделся Феденька.
— Дамы, — усмехнулся Евгений Петрович, — могут. Я тетёрка подсадная, ты — спаниель.
— Зато со второй вырлой, Анной, нам свезло! — Ведьма освежила стопки. — Берегла нас больше полувека! Убивала только говнюков… Ну, кто жену, кто детишек колотит. Насилует кто. Травит, — тут мужикам до баб далеко! Вырлы себя не разумеют, но Анна… помнила, что писала стихи. Скучала по ним. В семидесятые, говорят, несколько раз являлась студентам у костра, они под гитару пели. А она так боялась огня! Ее до обращения сожгли плохие люди. Получается, память о поэзии сильней была, чем память об агонии.
— Сожгли её вместе с белым офицером? — уточнил Финк.
— Мент! — всплеснула руками фермерша. — Тебе личность установить надо, да?
— Одоевская Анна Ипполитовна. — Баба Акка извлекла из складок вязанной накидки фотографию, наклеенную на серый картон. С нее Феде и майору слала застенчивую и проказливую улыбку шатенка под кружевным зонтиком, а усатый мужчина — ироничный взгляд.
— Донцов Игорь Иванович.
Евгений Петрович законспектировал ФИО. Для Высшего Суда, не иначе.
— Через восемьдесят лет мы отпустили вторую вырлу. Анну. Мирно. Третью звали Дуняша.
— Это не погибшая на лесопилке девушка с особенностями развития? — поинтересовался психотерапевт. — Мне Волгин про неё рассказал. Так кто её убил?
Ведьма возложила растопыренную раскаленную пятерню ему на лоб.
