– Все зависит от того, какой нынче год на дворе. Если вы учитесь, а вы учитесь! Девять против одного, что на филфаке!
Ей, конечно, не больше двадцати. И никакого Всевочки она не знает. И фыркнет сейчас, и утопит в подробностях, нельзя в этом нежном возрасте без подробностей про любовь к античности, про боялась, что провалюсь, ведь Москва, а я детство – по Мухосранскам!.. Нюша, студентка! Вот спадет вода и пойдем – не знаю куда, но возьму тебя за руку и буду делать вид, что веду и знаю. Потому что пока вода – что за свинство!– я боюсь ее, как Муму.
Чистовик. Сразу пишем все набело. Пусть лишь как вариант. Я согласен! Идея весьма продуктивная. Суть идеи – наглядно явить многовариантность бытия. Значит, наново!
– На филфаке, я угадал?
– Я – историк. А вы?
– Программист.
– Ты? С чего бы?
– Что? Не похож?
– Ты, Геняша, на средней руки литератора очень похож, от которого жена свалила в Израиль и который плывет теперь в лодочке без руля и без ветрил.
– Куда ж нам плыть… Шутница, затейница, проказница.
– Охальница!– и весело надувает правую щеку.
– А подстриглась когда?
– Позавчера.
– Qu’est-ce que c’est позавчера?
Она пожимает плечами и потому, вспомнив о них, опускает присборенные крылышки своего сарафана.
– Нашенький-то – символист, не иначе! А если я по пояс заголюсь, вас с ним это не будет смущать?
– Мы будем восхищены. Вот только что ты принимаешь за символизм?
– То, что меня, несчастную, прибило-таки к твоей утлой лодчонке!– змеино покачиваясь, она выползает из тесного сарафана. Как всегда, чуть смущена своим бесстыдством (смущение + бесстыдство = вечная женственность); как всегда, почти случайно заглядывает мне в глаза.
– Неотразима,– отвечаю губами, потому что глаза мои говорят… я не знаю о чем. Наверняка о другом.– Ты отыскала Всевочку?– вот и губы о том же.
– Похоже, мы тут с тобою одни.
– Нет, почему же! Мой утлый челн знавал и иных пассажиров.
– А именно?
– Семочку и Томочку.
– Ты их не знаешь?
– Имел удовольствие! Семочка пива алкал. Томочка – покоя и воли. Ушли аки по суху.
– К Семке у меня дело есть. Ай, как жалко! И давно ушли?
– Qu’est-ce que c’est давно?
– Ты думаешь, что времени здесь нет?– в ее голосе не испуг, но все же!
– Думаю, что нет.
– Значит, ты не утонешь. Прыгни – проверим. Надо же знать!
– Что знать? Который час?
– Только представь: ты барахтаешься, захлебываешься, кричишь, исчезаешь, выпрыгиваешь, опять захлебываешься – и так проходит вечность! Я смотрю на тебя из лодочки и думаю: спасать или не спасать? И так проходит вечность! Нет, нашенький наверняка символист! Ну что – будем прыгать?
– Будем. Но сначала ты мне перескажешь свою главу.
– Это, миленький, для тебя не менее самоубийственно будет. А ты откуда про нее знаешь?– не голос – хамелеон; и только синющие глаза, как всегда, доверчивы и изумленны.
– Вычислил.
– Ну да. Ты же у нас программист.
– Аня! Если мы восстановим весь текст, мы выберемся из этой черной дыры!
– И поженимся, да? И будем жить долго и счастливо. И умрем в один день!
– Сколько страниц ты примерно наговорила?
– А что, с Томочки и Семочки ты уже снял показания?
– Аня, сколько страниц ты…
– Откуда я знаю! А помнишь, в «Дон Кихоте» – второй том начинается с того, что герои прочли только что напечатанный первый?
– Умница, Аня! Мне с тобой интересно!
– В виду обнаженной девичьей груди это звучит почти что скабрезно!
– Аня, красавица! Дай мне еще! Сведений, Анечка! Не упрямься! Пусть не дословно – пунктиром.
– Достал! Разве только пунктиром… Я о себе говорила, о Всевочке, и опять о себе и о Севке… Абсолютно отвязно, не как ты: что-то скажут читатели, а вот это понятно, а это – не слишком наукообразно? Я чихала на них. Как вело, так и шла. Как корова по пашне.
– Что ж, рабочее название опуса у нас уже есть – «В ожидании Всевочки». Для начала – неплохо.
– У меня с самого первого дня было чувство, что я его вижу в последний раз.
– Потому что, Анюша, ты ведь сама говорила, что все время хотела порвать эту связь.
– Ну, говорила. Ну, говорю. Ну, буду говорить.
– Говори, говори, моя радость. Только не молчи!
– Ты что, воображаешь, что сможешь восстановить весь текст, а потом присочинишь эпилог?
– Почему нет? Иначе зачем я здесь?
– Чтобы мне было с кем коротать вечность.
– В ожидании Всевочки?
– Ну, если, Геняша, ты у нас уж такой Кювье и дерзаешь по высохшей косточке воскресить все сорок четыре тонны жира, костей и мяса, знай, что я всю главу занималась по сути тем же! Развязкой романа!
Вдруг закинула голову в небо, и глаза обесцвечены то ли им, то ли скукой. Она иногда очень быстро устает от меня. От моих разговоров, расспросов. Ладно, что же… Торс – богини. И груди с ее же упрямством вздернуты вверх. Все в ней так удивительно крепко, и точено, и точно, и ладно… Глаз скосила:
