– Но ее нет. Если я не ошибаюсь, то она – вот она,– я по-дурацки развожу руками, как будто хочу объять небосвод. Он, кстати, здесь полинялого серого цвета.
– Ах, так! Значит, мы все-таки по вашей милости!..– она кивает, она давно подозревала.
Да что же это? Лодка вздрагивает. Вцепившись в сиденья, они затравленно смотрят на меня.
– Ну ты, чудище одноглавое! Ты что с людьми делаешь?
Люди проснулись, людям желательно пива откушать. Не могут они, не откушав,– Семен поднимается.
Лодку качает – и опять без видимой причины. Семен обрушивается на Тамару:
– Твою мать! Не твою, Томусенька, не Веру Степановну. Его!
– Сюрреализм,– одними губами выводит она.
– А качает потому,– Семен на полусогнутых отползает к корме,– потому, что у него корней на нашей почве нет! Да, Томусик?
– А вам не кажется, что нас силой удерживают в одной лодке? Нас ведут. Нам помогают. Тамара, ну же?– я с некоторым подобострастием ловлю ее взгляд.
Она же резко встает:
– Так вы у нас – религиозный мистик!– и бесстрашно переваливается за борт.– Оставляем вас в вашей пустыньке.
– В пустыньке вашей,– бормочет Семен, выползая за нею.
Мне кажется, что их вот-вот начнет засасывать серый песок, оставив на поверхности лишь упрямые головы. Тут-то мы и наговоримся вволю! Я пытаюсь сконцентрироваться на этом желании (кто знает здешние порядки?), но Тамара увесистой поступью уже вышагивает к горизонту. Семен плетется за ней, то и дело отвлекаясь на подножные ракушки – одни отбрасывая, другие рассовывая по карманам.
Очевидно, и мне следует выбраться наружу – на сушу, на берег, на дно… Странно, что при моем чувстве стиля меня обрекают употреблять первые попавшиеся слова. Не знаю более верного способа дискредитировать героя, назвавшего себя страницей выше литератором. Так – слева по борту в песке закипает родник. И точно такой же уже закипает справа! И рядом… Дно мертвого озера скворчит раскаленной сковородой.
Присаживаюсь и осматриваю днище. Я не умею плавать. Мягкий толчок и – лодка оторвалась от земли. Слава создателю, течи в ней нет. Вёсел тоже. Под сиденьем лежит алюминиевая миска – очевидно, на случай дождя. И небо, как и днище, я ощупываю за пядью пядь – чистейшее от края и до края. Солнце же яркое и по-зимнему никакое. Мне не хватает его прикосновений, как не хватает и запахов. Воздух, точно физиологический раствор, грамотно питает организм. Вода не может не пахнуть прохладой. А она не пахнет.
Я сижу на срединной скамье, потому что здесь всего безопасней. Ну и что? Если это образ, Бога ради. Я не самый рисковый человек, это правда. Что еще рассказать? Что вода прибывает… Но мне нечем измерить уровень. Просто лодку раскачивает на волнах. Или это большая рыба бьется сзади о борт? Лодка вдруг начинает крениться, я хватаюсь за обе уключины и со звонким «ку-ку» получаю в затылок – он взмок от страха – тепловатую горстку капель… Вряд ли это мой собственный пот. Обернувшись, я вижу Аню! Она с русалочьей легкостью взбирается на корму. Розовый в синих цветах сарафан облепил упругое тело. Я не видел на ней этого сарафана. И по-мальчишески заострившихся черт.
Она же отжимает уже подол и ерошит волосы. Глаза смеются над моей растерянностью. И мне надо сделать немалое усилие, чтобы перебросить через сиденье одну, а потом другую ногу и наконец оказаться к ней лицом.
– Ну вот!
– А вы кто?– весело спрашивает она.
–
– Это грузинская фамилия, да?
–
– Я – Офелия? Ну нет! Я в прошлой жизни была Антигоной.
– Сокращенно – Анушей? Аннушкой?
– Вы знаете мое имя?!
Невероятно, но она не шутит. Синяя оторопь незнакомых глаз. Сколько же ей сейчас? Я хочу, чтобы было все! И я знаю, все будет – здесь? В этой лодке? Неважно. Все по-другому! Впервые, замирая от страха… Она наблюдала за мной в нашу первую ночь, не испытывая, кажется, ничего, кроме любопытства. И сейчас наблюдает. Вся взъерошенная, нахохленная, а – бестрепетная. С детства это в ней, что ли!
– Неужели я угадал?
– У вас, я вижу, офигенная интуиция!
Сленг, студенческий сленг! Третьекурсница Нюша!
– Да, конечно. Но вы… вы мне дали подсказку.
– Я? Какую? Ах, да! Антигона! Ладно-ладно! И я попытаюсь. Вас зовут…– она забрасывает ногу на ногу и в задумчивости покачивает широкой – это мучение подобрать ей туфли – ступней.– Алексей! Ой, нет. Не торопите!
Я кажусь ей развязным.
– А все-таки на букву «а»!
– Извините, на «г».
– Григорий? Георгий! Геннадий? Нет, Глеб, Гавриил, Герасим… Я сама! Из них?– Ухо вжала в плечо и высматривает подсказку в моих хмурых, должно быть, глазах. Не спугнуть!
– Да, из них,– и киваю.
– Вы умеете плавать?
– Да, но как меня звать?
– Гоголь. Моголь. Щеголь. Вы сказали «да»?
– Я сказал: да, но! Плаваю, Анечка, я не ахти. А вы замужем?
– Вопрос не мальчика, но мужа. Причем чужого! Угадала?
