— Увы, это практика, — ответил Яворский, улыбнувшись остывшими, тоскливо-беспощадными глазами. — Не знаю, как вы, а я видел таких — причем не столько в вашей кровавенькой чека, сколько в нашей контрразведке. Да и вообще: я, видите ли, губка, которая вбирает из окружающей среды. Приемная антенна. Улавливаю настроения, витающие в воздухе. Чем пахнет нынешняя кровь. Я и не думаю смеяться над святостью вашей идеи — она, в конце концов, не более смешна, чем вера человека в воскресение мертвых. Я даже догадываюсь, что вы, большевики, и впрямь достигнете высот невероятных, осветите всю землю изобретениями Теслы и построите аэропланы невиданно высоколетных пород. Вы, юноша, лично несете человечеству огонь. В вас столько огня, что вы не жалеете крови, ни чужой, ни своей. Но вы когда-нибудь поймете, что любая вера — для некоторых только средство получить удовольствие. Что тут уже не вера, не огонь, не нравственность или безнравственность, а попросту физиология. Задумав переделать мир до основания, а главное, прежде всего — человека, до самой середки, до донышка, вы, к сожалению, затрагиваете именно придонный слой, а в этом-то слое, взбаламученном вами, не только одни коряги гниют, но и чудища разные водятся. Есть люди — никто их такими не взращивал, не заедал, не угнетал, ну, словом, на среду не спишешь. Они такими родились, и даже все мы такими родились, вот с этой донной мутью, с червоточиной внутри, да только вот не все такими выросли. В иные времена, пускай и лживо благостные, стоячие, как мертвое болото, такой бы и резал лягушечек, а если и людей, то как Джек Риппер в Лондоне, кустарь-одиночка, изгой. Не каждому же выпадает революция.
Вопросы у Сергея будто кончились.
— А что было у госпиталя? — вспомнил он. — Ну, с этим вот белявым, который сейчас вас хотел застрелить?
— А то и было, что сажали редьку — вырос хрен. Едва мы подступились к Зое Николаевне, так тотчас же этот белявый и вывернул из-за угла. «Вы кто такие? А ну стой!»
— Так что ж, вы не могли его?..
— Куда там? Прыжками он — и в Зою Николаевну вцепился. Испугались попортить товар.
— Но вы стреляли в него, ранили.
— Стреляли мы в воздух — в надежде, что ваш комиссар окажется карикатурой на большевика, то есть трусливой сволочью. Я было попытался оторвать его от Зои Николаевны — тут-то он и пальнул раза два в белый свет как в копеечку. Толкнул я его на поленницу, а тут уж и народ сбежался — самим бы ноги унести. А как ваш товарищ пострадать изловчился, каким-таким нелепым рикошетом, судить не могу. Вполне вероятно, упал на собственный же револьвер. Еще вопросы будут?
— Последний. — Северин не утерпел. — Стихи вам знакомы такие: «Мороз пресек жестокую игру…»?
— А-а, — поморщился Яворский. — Грешен, балуюсь. Вам, может, и понравилось? Так я еще могу дать — не хотите? Вестовому вашему портки мои отойдут, а вам, стал быть, книжка. А если все же боженька во царствии своем меня на табуреточку поставит да велит почитать, так я и наизусть могу.
Наутро по станице потекли потоки свежей конницы. В снежно-белых и сизых кубанках, в косматых папахах, в долгополых черкесках с наборными серебряными поясами, с богатыми кавказскими кинжалами, хранящими казачью дедовскую славу, на гладко вычищенных, сытых карачаевских и кабардинских лошадях — разительно нарядные и бодрые на слиянии с грязношинельными ручейками донцов. То были полки генерала Покровского.
На рассвете к Халзанову в сотню приехал Яворский, давно уже служивший в штабе при Мамантове. С ним какой-то кубанец — есаул на красивейшем тонконогом седом кабардинце.
— Халзанов, ко мне! — рявкнул Яворский. — Кэк стоишь?! Кэк смотришь?! Я т-тебе, сукиному сыну! Вот, полюбуйтесь, вашвысокоблагородие.
Из-под белой папахи на Матвея взглянули большие, казалось, подведенные углем голубовато-серые глаза, и он узнал Евгения Извекова, далекого товарища по плену, не виданного им с весны 17-го года.
— Ну здравствуй, казак, — тот, спрыгнув с коня, протянул ему руку.
— И вы здоровы будьте, вашвысокоблагородие, — улыбнулся Халзанов с тоской сожаления о времени их общей первобытно-звериной свободы.
Они обнялись, присели на прикладок сена под навесом сарая.
— Ну что, зальем свой страх перед красным драконом. — Яворский достал из седельной саквы обтянутую парусиной фляжку.
