— Без шутки и вовсе повеситься можно. Отец вон, и то — лежит, а шуткует. Ступай, мол, к жене, отлюби за все горькое, а то ить и вправду с каким-нибудь залетным комиссаром убежит — от бабьего-то голода. Со смехом страх выходит, тоже как и тоска.
— Из Ромки небось уж не выйдет: режь — кровь не течет. За что его Асю убили? Дите ить носила. Такую красоту сгубили, и не вздохнули, сукины сыны, ни по-людски, ни по-мужчински. Ить я ее всю оглядела — какую ж мой Ромашка взял замест меня. Кубыть и позавидовала на ее наружность. Худая только, вроде барышни. В стану как оса, вот пузо и выперло, с того-то я и испужалась попервой: а ну как схватывать начнет — да и разродится мне прямо в подол. Такая жаль меня взяла. Нет, думаю, не отдам, придут казаки забирать — так поперек дороги лягу. Уж мне ли не знать, каково это — дите свое бояться уронить. С каждой матерью будет у меня солидарность. Он там, в утробе, ить не красный и не белый, и как родится, не за революцию орет, а одну только титьку и просит. Отец его, может, и волк, да сам он пока не в шерсти. Не отдам. Да где там? Оторвали. Как вспомню, так возле пупка и заноет, кубыть саму в живот бузуют сапожищами, до него, до дити, добираются. А у Ромашки-то, наверное, ишо и не так болит. Вот оттого и рубит вас без жалости, не глядит, что у вас тоже жены с ребятами малыми.
— А он, может, по ней и не шибко терзается, — вырвалось у Матвея. — Сам себе сердце вырезал, чтобы стать ишо злей.
— Это как? — не поверила Дарья.
— А вот так. Сам такую планиду себе предназначил. Они, большевики, какие идут в самых первых рядах, ни себя не жалеют, ни родные кровя. Мы-то с Гришкой за себя воюем да за вашу хорошую жизнь, а он за мировое счастье.
— Откуда же ты знаешь это про него?
— Так и Мирон таков же — его-то я сколько-нибудь могу понимать. А вот Ромашку твоего — бог знает. Он, может, только за себя воюет. Ить вон как его вознесла революция — дивизией заворачивает. Это мы с тобой мелочь вроде сенной трухи, какая с воза на ходу трусится да к колесам пристает, никому нас с тобой и не видно, а он, что называется, историю вершит, считай, что уже с Богом состязается. Господь Создатель землю сотворил и дал ее людишкам в пользование, а он ишо лучше берется устроить — всех равными поделать и ныне, и присно, и во веки веков. Вот какую ему силу революция дала. А Ася его — ну вроде как в уплату.
— Да разве же найдется человек, который на такую цену согласится? А любить-то кого? — поежилась Дарья.
— А всех и любить. А по отдельности, выходит, никого… Ну, дела! Казак к жене с войны пришел, а промежду собой только и разговору о чужом мужике, будто он тебе муж, а мне брат.
— Да ить так и выходит, — засмеялась и Дарья. — Оно вишь как судьба управляет. И всё мы с него тянем, с Ромашки, — смерть отводит от нас.
— Комиссары-то к тебе не шибко липли? — как будто лишь теперь и вспомнив о возможности бесчестья, задохнулся от злобы Матвей. — А то, может, молчишь о таком-то?
— Так говорю же: Ромкой испугала, — ответила Дарья спокойно. — А хучь бы и снасиловали — мы нынче уж и вовсе ни на что не жалуемся. Прямо даже чудно: ко всему человек привыкает. Раньше было, сойдется у церкви народ — так об чем разговор? О сенах да о хлебе. А мор нападет — так у кого корова пала. Ну вот и нынче то же самое — кто кого как казнил да какие есть вестки с фронтов, то есть опять-таки кто без отца аль без мужа остался. Как казаки придут, так на мужицкой улице беда, а красные — тогда казачки плачут. В обыкновение вошло. Скотина и та о собственном несчастье больше жалится… А жить, однако, хочется. Прав Гришка: нам зараз и впрямь об одном жалковать — что не зверями родились, а то б взяла Максимку за шкирку зубами, как собака щенка, да унесла его отсель за синие леса. В самой что ни на есть бы глуши схоронились и ни с кем из людей бы не знались до конца своих дней.
Матвей хотел сказать, что сбросит красных в Волгу и вернется, что он не Леденев и никогда не обменяет Дарью с сыном ни на какую власть и силу, ни на какое мировое счастье, — и не мог.
В прореху камышового навеса он видел недоступное, безмолвное ночное небо, по всей своей неизмеримой, как будто и не предназначенной для человеческого глаза бесконечности засеянное звездами — с такой неоскудимой щедростью, что там, над зримой кривизной небесной тверди, как за пределами земного бытия, простиралась еще и еще высота.
Все звезды теплились бесстрастно, одинаково ровно, словно не уделяя ни капли своего отдаленного света земле, и лишь одна, крупней и зорче всех, горела исступленно, мигая в вышине, как раздуваемый всей силой легких уголек, как можно гореть лишь последним накалом, угрожая сорваться на землю и истлеть по пути без следа.
