«Конно-сводный корпус Леденева утопил свою славу в винных подвалах Новочеркасска… Путь его был отмечен систематическими массовыми грабежами; у населения хоперских, донецких и черкасских сел по всему пути следования были забраны лошади, скот, продовольствие, много ценностей и имущества, особый же размах грабительство приобрело в освобожденных красными частями Новохоперске, Богучаре, Миллерове и особенно Новочеркасске. Леденев и его штабные чины сознательно спекулировали на животных инстинктах массы, рассчитывая завоевать себе дешевую популярность и поддержку, о чем неоднократно доводили до сведения Реввоенсовета армии товарищ Шигонин и другие политработники корпуса. Таким образом несомненно, что злейшим врагом Леденева является любой политработник, пытающийся превратить разнузданную массу в сознательную боевую единицу». Не было? Еще как! Все было, смеялся Сергей, и грабеж, и оргии, и проститутки.
«Легко предположить, какие выводы бы сделала комиссия товарища Зарубина, прибудь она в расположение леденевского корпуса. Согласно старой римской формуле “кому выгодно?” мы можем твердо заключить, что подстрекателями убийц являются Леденев и его штаб, хотевшие сокрыть от партии картину своих безобразий и контрреволюционных планов».
Сергей читал и холодел: как будто Шигонин писал, и все сбывалось как по писаному — не по правде, а по чудовищной похожести на правду. Поверят многие, не знающие Леденева и его судьбы, не знающие, что в комиссии застрелен его кровный брат.
В чем его самого обвиняют, Сергей как будто и не думал. Ну да, что закрывал глаза на партизанщину, поддерживал комкора в его честолюбивых устремлениях, а может быть, и покрывал антисоветский заговор. Характер обвинений зависел от Сергея самого: покайся в малом — в большевистской слепоте, в мальчишеской падкости на «сильную личность» — и будешь прощен, отделаешься, как Шигонин, понижением до взводного.
Из него, как из воска, надеялись вылепить то, что им нужно, — свидетеля для утопления комкора уже наверняка, равно как и Мерфельд с Челищевым нужны были не сами по себе, а для сгущенья леденевской черноты — прибли́женные золотопогонники.
«Не понимаю, Северин, как ты мог оказаться с этой контрой заодно. Ты, комсомолец, большевик. Какой гипнотизм заставляет тебя защищать его, тем более сейчас, когда решается твоя судьба, когда стоит вопрос о твоей жизни в революции и вообще о жизни? Послушай, ну вот же твои донесения — о его грабежах, о разгуле. Ты будто раздвоился. Один ты — большевик, который все видит и все понимает, а другой ты — не знаю, как и определить: не то обманутый дурак, не то его сообщник. На чем ты настаиваешь? Чтобы мы пожалели его, зачли ему весь его путь под красным знаменем, как и Махно — союзничество с нами? Нет, извини, Вакула тоже черта оседлал, чтоб тот его доставил куда надо, а нынче мы этому черту ломаем рога. Рабочий класс раздавит каждого, кто перед ним нечист. Понадобится — и через тебя перешагнет», — внушал ему Колобородов, и, глядя в его воспаленные упорные глаза, Сергей видел в них и Шигонина, и себя самого — того, кем, вполне вероятно, бы стал, не попади он к Леденеву.
А связь с центральным аппаратом ВЧК была оборвана — никто не являлся к Сергею за правдой, будто та, настоящая, невероятная, вовсе уж никому не нужна, будто он, Северин, уже сделал свое, и все необходимые (чтоб уничтожить Леденева) донесения его давно уже подшиты к делу, а все, наоборот, сомнения — похерены.
Оставался Зарубин, единственный старый леденевский товарищ, но тот был еще слишком плох, едва мог говорить, читать…
Загремели засовы, дверь открылась с протяжным скрипучим зевком:
— Северин, выходи.
