— Нет. Я мучился из-за того, что моя любовь потерпела крах, и едва не потерял жизнь, — сказал он. — Хорошо, что отец приехал и забрал меня. Видимо, иногда бывает надо, чтобы тебя заставили сделать что-то полезное для себя или чтобы ты заставил себя сам.
Я покачал головой.
— Со мной не так. Я ведь говорил тебе: мне выпало уехать, и я хочу посмотреть, что в конце концов из этого выйдет. Меня развратило обилие вариантов. Напомни, пожалуйста, слова, которые ты сказал мне, когда я уезжал в предыдущий раз, — что-то насчет любви и счастливых минут.
— Точно я уже не помню. Когда-то я услышал их от своего отца. Что-то вроде: любовь начинается с подсчета твоих счастливых минут, — ответил папа. — Он имел в виду любовь к Богу, а не то мирское чувство, о котором говорим мы. Но, может быть, это справедливо и для простых смертных, грешников вроде нас.
По дороге в Лондон я был внутренне напряжен. Что-то не давало мне покоя, а жизнь научила меня, что такие предчувствия не стоит сбрасывать со счетов.
Папа умер через несколько минут после того, как я вылетел в Аддис-Абебу. Там мне предстояло шестичасовое ожидание, но мой рейс отменили, и я просидел в аэропорту Аддис-Абебы двадцать шесть томительных часов. Потом для меня наконец нашлось место на ночном рейсе в Лондон, и я прибыл в Патни на сутки позже, чем рассчитывал. В то же утро Мунира позвонила мне с известием, что папа умер почти сразу после моего отъезда и его похоронили на следующий день. Той ночью, когда я маялся в Аддис-Абебе, над ним читали заупокойные молитвы. У папы случился удар. Он сказал, что устал, и пошел прилечь. Под вечер Али, молодой помощник Хамиса, принес ему кофе и хотел разбудить его, но он был уже мертв.
— Ты все равно не успел бы вернуться вовремя, даже если бы не застрял, — сказала Мунира. — У твоего папы нашли немного денег, и его старый друг Хамис все устроил. Они были как братья, эта парочка.
Я подумал о том, каким был мой отец много лет назад и как иногда мне казалось, что он приберегает свое молчание только для меня, а с другими разговорчив, как продавец в магазине. Подумал о его глазах, в которых иногда будто проглядывала тень древней скорби. Вспомнил, как однажды он при мне долго смотрел на свои ноги. Потом сказал: «А ногти все растут и растут. От них не дождешься ни секунды передышки». Такие странные мысли осаждали в те дни моего бедного папу. Но человек, с которым я проводил время несколько дней назад, собираясь вернуться в Англию, был мало похож на того убитого горем молчуна. Лучше бы я остался. Какой прок Англии от такого, как я? Но тогда уж какой прок где бы то ни было от такого, как мой отец? Некоторые могут для чего-то пригодиться в этом мире, пусть хотя бы только для того, чтобы увеличивать собой толпу и согласно кивать, а некоторые — нет.
