Высохшее сердце полностью

Мунира направилась за угол дома к двери, выходящей в сад, оглядываясь через плечо и подбадривая меня улыбкой. От нее я знал, что две остальные дочери Хакима учатся за границей — одна в Бостоне, а другая в Утрехте — на щедрых грантах от этих стран. Сын был здесь, и недавно мы встретили его на прогулке по городу — того же возраста, что и Мунира, вежливого и улыбчивого, спешащего куда-то по своим делам. Мунира вошла без стука, как к себе домой. Меня познакомили с какой-то теткой или кузиной, которая хлопотала на кухне, и я понял, что это очередная Би Рама, домработница-приживалка. Она сказала нам, что госпожа отдыхает, но бамкубва[84] нас ждет. Мунира уже двинулась мимо нас внутрь, окликая дэдди, на ходу сбрасывая сандалии у стеклянных дверей, ведущих в гостиную.

До сих пор я видел Хакима только по телевизору и один раз слышал его голос по телефону. На вид ему было уже лет шестьдесят пять — под глазами большие мешки, толстая шея начала морщиниться и обвисать. Он повернулся в своем удобном вращающемся кресле нам навстречу и встал на ноги. Мне показалось, что он поднялся без всякого труда — большой крепкий мужчина, хоть и пожилой. До нашего прихода он смотрел запись финала Лиги чемпионов без звука и теперь выключил телевизор. Он улыбнулся Мунире и раскрыл объятия, но этот жест был условным, потому что через секунду он протянул ей руку для поцелуя. Когда она склонилась над ней, он положил другую руку ей на плечо. Мне почудилось, что Мунира слегка напряглась, как будто не ожидала этого прикосновения. Возможно, обычно он не дотрагивался до нее таким образом. Потом она отступила в сторону и обернулась ко мне, сияя улыбкой.

Хаким посмотрел на меня долгим взглядом; лицо его было непроницаемым, без улыбки. Потом протянул руку, я шагнул вперед, взял ее и тут же отпустил. Рука оказалась мясистой, но до странности гладкой, и у меня в голове промелькнуло, что это результат употребления нежных кремов и дорогого мыла. Хаким указал мне на стул, а сам опустился в свое огромное кресло. Пока мы устраивались на наших местах, Мунира что-то говорила, заполняя паузу.

— Салим, наконец-то, — мягко сказал Хаким, улыбаясь. — Вот бы порадовалась твоя мать, если бы сейчас нас увидела.

Анджело, подумал я. Должно быть, двадцать лет назад он выглядел еще более грозным. Я прямо говорю вам — я люблю вас. Хочешь спасти брата, так отдай мне свое тело, сука. Я молчал, и Хаким с Мунирой затеяли разговор о ее будущем, в котором я словно бы тоже безмолвно участвовал. Куда ей лучше поехать — в Колумбию, чтобы получить эм-би-эй, или в Беркли, заниматься экономикой? Ей хотелось бы в Италию, но на изучение языка уйдут годы. «Итальянцы такие симпатичные», — сказала она. Но если честно, у нее есть сомнения. Пожалуй, она предпочла бы Соединенные Штаты, но если отправиться в Лондон — при этом она взглянула на меня, — то можно жить со мной. Тут Хаким хмыкнул и возразил: «Но он же остается здесь, разве не так? Он же не уедет теперь, когда наконец вернулся». Он посмотрел на меня, ожидая ответа, но не дождался его и сказал: «Если решишь остаться, мы тебе что-нибудь подыщем. Это я гарантирую».

Выбрав удобный момент, я сказал, как мне жаль, что я не успел на похороны, и поблагодарил его с дядей Амиром за великодушие в этом и других случаях. «Это был и мой долг, — ответил он, — а не только твой». Когда нам пришла пора уходить, Хаким снова пожал мне руку и сказал: «Помни, если захочешь остаться…» Я кивнул, надеясь, что это будет принято за благодарность, но подумал другое: если я вернусь, то не ради того, чтобы стать еще одним бараном в твоем стаде.

— Значит, ты не останешься? — спросила Мунира, когда мой месяц подошел к концу и я сказал ей, что звонил в турагентство проверить, все ли в порядке с моим рейсом. — Не уезжай! Поживи еще месяц, подумай.

— Подумаю, когда вернусь туда, — ответил я.

— Куда ты торопишься? Там есть кто-нибудь, кто тебе дорог? — спросила она.

— Нет, — ответил я, — ничего такого. Просто много всякого накопилось в жизни, надо разобраться.

— Ладно, поезжай, обдумай все, а потом возвращайся, — сказала она. — Я знаю, что в Лондоне у тебя хорошая работа, но, раз дэдди обещал, тебе и здесь найдут местечко.

Отец задал мне тот же вопрос.

— Почему тебе так хочется назад? Там есть кто-то, кого ты любишь? Кто-нибудь тебя ждет?

Я невольно улыбнулся, глядя на его смущенное лицо. Мы не привыкли вести такие разговоры и только недавно вообще научились друг с другом разговаривать. Мне понравилось, как он это сформулировал: кто-нибудь тебя ждет, именно тебя. Я стер с лица улыбку и сказал:

— Нет, никто меня не ждет. Ты имеешь в виду женщину, правда? Не так давно я любил одну женщину. Ее звали Билли, но она меня бросила. Родные ее уговорили. А может, она сама недостаточно любила меня в ответ.

— Ты еще полюбишь снова, — сказал папа.

— У тебя не получилось, — возразил я.

— Ты не сможешь жить один.

— У тебя получилось, — возразил я.