Несмотря на мои опасения, Билли все же переехала ко мне. Как-то на выходных она пришла с набитым саквояжем и осталась у меня на целую неделю. На следующие выходные она отправилась домой, а в воскресенье снова вернулась, принеся с собой еще кое-какие вещи. Таким образом она стала перебираться ко мне постепенно, не покидая бесповоротно и свой прежний дом. Мне доставляли глубокое наслаждение интимные мелочи нашей совместной жизни: сделать дополнительный комплект ключей, подстроить отопление под ее вкус, развесить на сушилке ее белье, вместе пойти в магазин, каждый вечер ложиться вместе в постель и просыпаться с ней рядом, заниматься любовью, начиная и заканчивая этим чуть ли не каждый день. Она осматривала мои книжные полки, но редко брала что-нибудь почитать. В то время я методично осваивал Чехова и пытался заинтересовать им и ее.
— В конце концов, мы познакомились благодаря Чехову, — напомнил ей я.
— Вообще-то я не особенно люблю читать, — призналась она. — Я пошла на эту пьесу, потому что мы проходили ее в школе и кто-то в моем банке страшно восхищался новой постановкой, и как-то вечером, когда я рассказывала про это матери, Ананд услышал меня и раздобыл мне билет. Он любит делать такие щедрые неожиданные подарки. Вот я и решила, что схожу и посмотрю сама, а когда пришла — оп-ля! — там уже сидит и поджидает меня мой любовничек.
Ее мать ни разу не выразила желания посмотреть новую квартиру дочери или познакомиться с ее подругой из банка, хотя, как я понял, намекнула, что готова принять ее у себя, если Билли захочет. Тем не менее Билли разработала процедуру, позволяющую экстренно удалить из квартиры все признаки моего пребывания в ней, а также спрятать и меня самого. Я забавлялся, глядя на ее репетиции, потому что всегда находил забытую ею улику, которая нас выдавала.
— А это что? — спрашивал я, показывая ей найденное свидетельство преступления: ботинок большого размера, ремень, мужские трусы и носки в корзине для грязного белья.
— Ты передергиваешь, — сказала она по поводу корзины.
— Да ну? Думаешь, твоя мать не догадается заглянуть в грязное белье? Это первое, что я сделал бы, если бы захотел выяснить, с кем ты живешь.
Так мы таились еще несколько месяцев, и наконец я познакомился с Анандом: он привез Билли обратно после ее очередного визита домой. Увидев меня, он совсем не удивился, и я понял, что все главные факты были известны ему заранее. Билли посвятила его в нашу тайну, но матери еще ничего не сказала. Ананд оказался хорошо сложенным парнем с мягким голосом и копной курчавых русых волос; мы обменялись рукопожатием и вежливыми улыбками. Наверное, когда он называл себя, новые знакомые присматривались к нему с интересом, потому что не ожидали услышать такое имя. Войдя в квартиру, он быстро обежал ее внимательным взглядом своих серых глаз — как брат и профессиональный оценщик, подумалось мне. Задерживаться он не стал, но на прощание, уезжая на своем «мерседесе», дружески помахал нам рукой.
Теперь наш секрет стал известен брату, и Билли сказала, что обман дается ему с трудом. Он редко заглядывал к нам, а если ему хотелось поговорить с Билли, приглашал ее на ланч куда-нибудь в кафе. Кроме этой необходимости умалчивать о том, где она живет и с кем, все остальное складывалось у нас хорошо. Мне очень нравилось прикасаться к ней, и я знал, что никогда не забуду, какова на ощупь ее безупречная кожа. А может быть, так всегда чувствуешь кожу любимой? Как-то вечером, в постели, я начал рассказывать ей о матери, с которой из-за своего увлечения Билли уже давно не общался, но она заснула, когда я вспоминал, как мы смотрели по телевизору популярные американские сериалы и мать предлагала вслух свои варианты развития сюжета. Перед этим мы с Билли провели долгий день на побережье, а за ужином выпили вина — больше нескольких глотков Билли никогда не могла осилить. Наутро она вспомнила:
— Ты что-то говорил про своих родителей, а я заснула.
— Я просто рассказывал о своей матери, о ее дурной привычке придумывать, что может случиться дальше, когда мы вместе смотрели сериалы, как бы переписывать сценарий, — ответил я, думая на этом и закончить.
— Нет, — возразила Билли, — расскажи мне больше.
— Когда мне было семь, папа ушел от нас, — сказал я и вдруг понял, что никогда еще никому об этом не говорил. — Вот и все. Я не знаю, почему он ушел.
— Расскажи, — попросила Билли и обняла меня, когда я хотел от нее отвернуться. И я стал рассказывать, но только в общих чертах, а она подбадривала и тормошила меня, заставляя выкладывать все больше и больше. Я рассказал что мог, хотя и это было не все: про молчание моего отца, про корзинку с едой, про тайные встречи матери с любовником, про дядю Амира, про Муниру, про то, как страдала и, может быть, страдает до сих пор моя мама.
