— Иногда ее глаза становились пустыми, как будто она оборачивала взгляд внутрь себя, а иногда она вдруг поджимала губы, как будто ее неожиданно ударили. Не знаю, что она при этом вспоминала и почему потом сидела в таком тихом отчаянии. Но эти приступы всегда проходили, и после них ее глаза оживали снова, и в них опять начинали играть насмешка, беспокойство и веселье. А когда я спрашивал, что случилось, она отвечала, что временами к ней возвращаются кое-какие воспоминания.
— Какие?
— Не знаю, — сказал я. — Она не любила такие разговоры о себе. После того как отец от нас ушел, в нем что-то сломалось. Он уже почти ничего не говорил и почти ничего не делал. Жил как отшельник в маленькой комнатке за магазином. Ни он, ни она не хотели рассказывать о прошлом.
— Так вот он, этот темный угол у тебя в душе, — сказала Билли после того, как я замолчал. — Я знала, что ты там что-то прячешь.
Мне стало неловко, словно я нарочно выменивал свои муки на ее сочувствие, но она сказала: «Нет, эту черту мы должны были переступить. Надо говорить о том, что причиняет тебе боль».
Не успело кончиться лето, как появилась и другая черта. Мать Билли решила, что хочет посмотреть, как живет ее дочь. Билли переключилась в аварийный режим и в тот день, на который было назначено посещение, выпроводила меня из дому на долгую прогулку. Это не имело смысла: я не понимал, как может кто бы то ни было, тем более мать, войти в нашу квартиру и подумать, что в ней живут две женщины. Во второй спальне были коробки, книги, письменный стол и узенькая кровать, которую мы хитро поставили туда, чтобы мать Билли поверила, будто там ночует ее сожительница, но ни один человек в здравом уме все равно не принял бы эту комнату за гнездышко подруги, которая тоже работает в банке. Когда я вернулся со своей марафонской прогулки, Билли сидела перед выключенным телевизором.
— Она хочет с тобой познакомиться, — сообщила она в ответ на мой вопрос о том, как все прошло. — Завтра.
— Звучит как приказ, — сказал я. Она сердито посмотрела на меня, но не проронила ни слова. — Все так ужасно? — спросил я, стараясь загладить вину.
— А ты как думаешь? — ответила она.
Ее мать явилась с Анандом и после короткого осмотра квартиры сказала: «А
— Салим, — представила меня Билли, и это прозвучало как непристойный выкрик в святом месте. Я подошел пожать хозяйке руку. Я дал бы ей около шестидесяти — в целом похожа на Билли, но с несколько оплывшим лицом. На ней было сари в коричневую, оранжевую и кремовую полоску и большие тонированные очки — элегантная дама дружелюбного вида, которая явно не собиралась закатывать скандал. Она похлопала по дивану рядом с собой и произнесла имя Билли. Ананд тем временем усадил меня на стул у окна, а сам устроился на другом по ту сторону дивана, в глубине комнаты. Несомненно, меня предполагалось подвергнуть самому тщательному осмотру. Беседу в основном поддерживали Билли с Анандом; они обменивались байками о своих коллегах по работе и болтали о том о сем. Иногда в разговор мимоходом вовлекали и меня, но в этом не было ничего вызывающего — только предложение высказать свое мнение или добавить какую-нибудь несущественную информацию. Мать Билли не говорила почти ничего, но следила за нами с улыбкой, и ее взгляд оставался благожелательным, даже когда падал на меня. Кажется, все идет неплохо, подумал я и попытался встретиться глазами с Билли, но она поглядывала на меня лишь вскользь.
Я ждал испепеляющих взоров и ядовитых вопросов о моих родителях, работе и религии, но самым близким к этому был момент, когда я взглянул на мать Билли во время очередной истории Ананда и увидел, что она смотрит на меня с подозрением. Она поймала мой взгляд, тут же улыбнулась и обернулась к сыну. В должный момент на столе возникли чай с печеньем, и после пары часов такого невыразительного общения мы отправились восвояси в Патни.
— Мне нравится твоя мама, — сказал я. — Очень элегантная. Теперь понятно, в кого ты такая красавица.
