Мы молчим, он отвернувшись в боковое стекло, перебирает пальцами рябую оплётку руля.
– Это твои стихи? – спрашиваю я.– Для кого ты их написал?
Он поворачивается ко мне, смотрит внимательно, я даже не замечаю, как его рука ложится на мой затылок, легко притягивает к себе и касается своими губами моих. Я замираю, у меня почти не бьется сердце, я целуюсь первый раз в жизни, первый раз в семнадцать лет. Он очень нежен, боится меня напугать , его пальцы скользят по моим волосам и останавливаются на предплечье, но даже сквозь искусственную кожу своей куртки, я чувствую как горяча его ладонь. Он останавливается, чуть отстраняется, но все равно, сидим касаясь друг друга лбами, не в силах потерять это чувство единства между нами.
– Извини, – хрипло шепчет он.
Я набираюсь храбрости и касаюсь его щеки, под пальцами легкая щетина, веду вниз по шее, там где идёт артерия, чувствую насколько зашкаливает его пульс, сама касаюсь его губ, легко провожу кончиком языка по его верхней губе. Поцелуй становиться терпким, словно крепленое вино, в висках шумит кровь и все внутри горит, от нестерпимого желания, одного единственного быть ещё ближе.
Провожу ладонью вниз по мягкой ткани его футболки, забираюсь под неё и неуверенно касаюсь его кожи, она горячая и гладкая, веду вверх по спине, чувствуя, под кончиками пальцев миллионы мурашек.
Он отстраняется, смотрит мне в глаза.
– Тише, – говорит дрожащим голосом. – Поедем домой.
Дома скандал, я не хочу поступать в московский вуз, решаю остаться в местном медицинском. Мама в ярости, она говорит, что я не думаю о будущем, отец грозит, что не будет давать мне деньги. Я знаю, что пройду на бюджет.
Почти каждый вечер разговоры о учебе заканчиваются моими слезами, я не хочу уезжать от Славы, дальше за сто километров.
Вечер перед первым экзаменом остаюсь дома одна, бабушка уезжает к сестре, у той стало совсем плохое здоровье.
В окно тихо стучаться, я отодвигаю шторку, за ней Слава. Я смеюсь над ним, он высоченный, ему неудобно стоять на крыше веранды. Свет фар машины при въезде в район, может нас рассекретить я затаскиваю его в комнату, мы теряем равновесие и падаем на пол.
Я целую его, он отвечает. Подхватывает меня и усаживает на комод, я обвиваю его ногами за талию, с грохотом падает стопка учебников.
Он замирает.
– Бабушка уехала, – все равно шепотом говорю ему.
Тянусь к нему, целую. Нахожу край футболки и стаскиваю ее, бросаю на пол. У него нет татуировок, кожа гладкая, виден узор мышц. Я любуюсь им. Веду пальцами вниз к кромке джинс, поднимаюсь вверх прижимая крепко ладони. Мне нравиться, как он подрагивает от моих прикосновений. Целует меня, гладит мои плечи, пропускает волосы меж пальцев.
Я касаюсь бляшки его ремня, он останавливается, дышит тяжело.
– Мне нужно уйти, – шепчет мне на ухо.
– Почему? – спрашиваю его.
– Так надо.
Коротко целует меня, излишне неровно натягивает футболку, как кажется мне, и уходит.
Всю ночь я не могу заснуть, чувствую его руки на коже, поцелуи на губах.
На экзамен иду больше похожая на зомби, но сдаю легко, мне попадаются знакомые задания. Сдаю бланки в числе первых.
Мы ещё накануне договорились, что после экзамена приду к нему, он хочет познакомить меня со своей мамой.
Я прихожу чуть раньше. Чуть раньше, чем нужно. Совсем чуть–чуть.
Открываю калитку, делаю несколько шагов к летней кухне и слышу их голоса.
– Ты кого собрался ко мне в дом привести! – говорит громче приличного женщина.
– Такая же как и мать! От осинки не родятся апельсинки! Слышал такое? Думаешь она ждать тебя из армии будет. Я хотела тебе подарок сделать, отмазать! Теперь этому не бывать!
– Дождётся я знаю! – говорит Слава.
– Знаешь, как сейчас девки делают, трутся со всеми подряд, а потом зашиваются! И снова девочка, не прикопаешься! Бережёт он ее!
Мне все стало ясно, все встало на свои места. Руки затряслись, ком подступил к горлу. Я развернулась и пошла, хлопнула калитка оповещая, что я покинула его территорию, его жизнь. Нет большего предательства, чем недоверие.
Хлопнула вновь калитка, я не повернулась.
– Стася! – крикнул он мне в след, понимая, что я слышала слишком много, чтобы повернуться.
Я знала, он не побежит меня догонять. Не будет оправдываться или просить прощения. Он сделан из другого теста, так говорят.
Нет из металла.
Я остервенело, выкатываю один из трёх чемоданов в подъезд, возвращаюсь в эту осточертевшую квартиру за остальными. Игорь сидит в кухне-студии за столом и показушно курит, стряхивая пепел в кружку с остывшим кофе, делая вид, что ему все равно.
– Иди! Помотаешься вернёшься! – бросает он мне.
Я более менее спокойная до этого момента в секунду озверев, подлетаю к нему, и смахиваются чашку на пол, та выплескивает бурду из растворимого кофе и пепла, крутится но полу, но не разбивается.
– Ты что на помойке меня нашёл? – ору на него. – Какого хрена, строишь тут из себя! Ещё от маминой юбки не отцепился, иди она тебе жопу подотрет! Тебе дай волю третьей ее к нам в постель уложишь и совета будешь спрашивать!
