Вообще, меня удивляло то, как уверенно люди Высокого Утеса чувствовали себя здесь - в местах, которые им, в общем-то, не принадлежали. Исконными землями кайовов считались нынешние штаты Канзас, Колорадо и Оклахома, в пределах, которых правительство, собственно, со временем и создало для них резервации. Мне стало интересно, почему вождь все никак не покидает территорию Техаса. Но спрашивать об этом своего бывшего хозяина я, разумеется, не стал, дабы не сделать его хозяином нынешним. Лишь спустя много лет, от одного старого полуслепого индейца, в форте Силл, я узнал, что этому предшествовал ряд событий, о которых никто распространяться не желал. Задолго до Высокого Утеса вождем кайова был некий Твердый Камень. Таким же сдержанным нравом, как отец Маленького Жеребенка, он не отличался, часто ссорился с верховными вождями племенного союза. В конце концов, лидерам это поднадоело, и они велели ему со своими людьми катиться на все четыре стороны. Твердый Камень, недолго думая, решил направиться в Техас, где команчи, руководимые его друзьями Бизоньим Горбом и Танцующим Оленем, приняли буяна с распростертыми объятиями. Шло время, вожди крепко сдружились, как, впрочем, и их подопечные. В результате, люди Твердого Камня уже скорее чувствовали себя стопроцентными команчами, чем кайовами. Но, как ни парадоксально, корней своих не забывали. Они ведь Ка-иг-ву - Главные Люди! С тех пор техасские долины, леса и реки стали домом для кочевой группы, некогда отделившейся от родного племени по причине буйного нрава своего предводителя. В теории, вспыльчивый человек не может быть вождем, но на практике порой встречались представители рода индейского, готовые идти за смутьянами, не сильно чтущими заветы родного народа. К тому же, Твердый Камень был очень щедрым, а удача всюду следовала за ним, как послушная собачонка. Так что ничего удивительного нет в том, что многие согласились следовать за таким бунтарем. Как уже отмечалось, этой группой впоследствии руководили куда более мудрые люди, (тот же Высокий Утес), но искать мира с давно забытыми соплеменниками и возвращаться в Оклахому никому уже не хотелось. И вождю, впрочем, тоже.
Резко изменившееся ко мне отношение со стороны дикарей, Дика и Саймона, к сожалению, не впечатлили. На одном из привалов они сделали то, за что поплатились бы головами, будь я одним из краснокожих. В племени меня теперь недолюбливали, но однозначно утвержденного разрешения колотить меня не было. И, однако же, парни об этом ни на секунду не задумались. Однажды утром они дождались, пока я пойду к воде умыться, предварительно подстроив засаду на берегу, и неожиданно на меня набросились. Один из них, кажется, дубасил меня булыжником по горбу. Я изворачивался, как мог, пробовал отбиваться, но это было совершенно невозможно в сложившихся обстоятельствах. Саймон скрутил мне руки сзади. С довольной миной, Дик лупил меня ногами в живот и в причинное место. Вдоволь наиздевавшись, они пару раз на меня плюнули и убрались. Слезы невольно выступили из глаз, потекли по щекам. Отвечать пленникам за нанесенное оскорбление я не собирался, потому, что сам заслужил такого к себе отношения. Меньше следовало заботиться о собственной репутации, которая, как видно, все равно очень скоро пошатнулась, и больше проявлять видимого сочувствия. Хотя, было уже поздно. Я понимал, что надо мной нависли тучи, и что скоро должно произойти нечто недоброе.
Я и словом о произошедшем ни с кем не обмолвился. Ссадин на лице было немного, да и те, что были, я хорошо прятал. Это, конечно, очень глупо, учитывая тот факт, что индейцы - существа глазастые. От них почти ничего невозможно скрыть. Но в тот момент я об этом совершенно не задумывался. В сторону пленников порой кидал гневные взгляды. По их поведению было заметно, что они боятся. Я ведь в любой момент мог пожаловаться Маленькому Жеребенку, или его отцу, и тогда ребятам было бы худо. Не взирая на перемены в отношении дикарей ко мне, которые с каждым днем становились все более видимыми, я все еще имел право отстоять свою гордость и сделать так, чтобы рабы поплатились за содеянное. Однако делать этого я не стал. Не потому, что мной двигали благородные мотивы, нет. Просто, как я уже сказал, поступок разозленных юношей был полностью оправдан моим скверным поведением и скрытым стремлением угодить краснокожим.
