– Несомненно. Знаете, гражданин следователь, у нас в труппе есть один голубой. Буквально до позапрошлого года, пока в Думе не заговорили про возможную отмену сто двадцать первой7 за ненадобностью, никто знать не знал об этом, сейчас же он чуть не упивается своей непохожестью. Ну, срам, короче. Пока мы не на сцене, пока не прозвучал третий звонок, я это помню, и я презираю этого типа, потому что он в моих глазах недочеловек… Как и в глазах многих других, пусть даже далёких от понятий. Но стоит нам с ним выйти под огни прожекторов и мониторов, как я об этом забываю. В двух-трёх пьесах по сценарию мы с ним были друзья, и я искренне мог за него отдать голову на отсечение и продать душу дьяволу. Но ровно до того момента, пока не падал занавес… Нет, ещё на час-другой после этого. Хотя и в промежутках между репетицией и выступлением – тоже. Для меня сцена, видимо, более реальна, гражданин начальник, чем жизнь.
– Интересный у вас, актёров, сдвиг по понятиям, – пробормотал Дмитрий.
– Но скажу ещё, гражданин следователь, – если бы Атаманов остался мужчиной, возможно, я бы несколько раз хорошенько подумал, прежде чем согласиться на предложение этого московского деятеля.
– Я понимаю, о чём ты, – сказал Телегин. – Сейчас про этот театр, вернее, про его главрежа, во всех СМИ трещат и стрекочут. Самое удивительное, что многие подают эту вопиющую историю в положительном ключе.
– Я в непонятках, – кивнул Задворных.
– Люди как будто забыли, что раньше все говорили «театр Атаманова». Теперь везде только «Атамановой». Разве что в парламентских «Ведомостях» его упорно называют «театр “Октябрь”», но это вообще не имеет никакого смысла. Все как будто с ума сошли. Вчера по телевизору видел: теперь по субботам, перед каждым дневным спектаклем, главная режиссёр… само по себе нелепо звучит даже… выходит к зрителям с короткой речью, говоря о наступившей эпохе всеобщей толерантности. Это чёрт знает что, конечно. И ещё показали: весь первый ряд на субботний спектакль был выкуплен этими… как их назвать скопом, не знаю, даже. Короче, мужиками, безобразно похожими на женщин, и бабами, безобразно похожими на мужчин.
Задворных вдруг хохотнул.
– Чего развеселился? – резко сменил тон следователь.
– Да как вам сказать, гражданин начальник… Странно, но факт. Мы с вами, казалось бы, должны находиться по разные стороны баррикады, а на деле…
– Ну конечно, – язвительно произнёс Дмитрий.
– А что? Вот, смотрите, – Кирилл провёл скованными руками поперёк стола воображаемую линию. – По одну сторону находятся волки – мы, уголовники, и здесь же волкодавы – это вы, власть. Да, мы самой судьбой обречены рвать и ненавидеть друг друга… но у нас, словно у служебных собак и диких хищников, одни гены, одни и те же установки, впитанные с молоком матери… А вот по другую сторону – это как раз те, о ком и думать даже не хочется. Не то что говорить. Все эти толерантные и гомосеки. И те, у кого головы излишне повёрнуты в сторону Запада. Плюс так называемые неформальные молодёжные движения, сейчас их расплодилось просто немеряно.
– Да-да. Знаю. Панки, хиппи, «металлисты», все эти «Цой жив», «Леннон жив»…
– Именно про них я и говорю, – подтвердил Задворных.
Следователь задумался.
– Сейчас я вызову конвойного. Полагаю, мы с тобой здесь больше не увидимся. Поэтому напомни мне, как зовут того чиновника?
– Ёлкин Юрий Петрович, – произнёс Кирилл.
Телегин кивнул, нажимая кнопку вызова.
– Арестованный, встаньте, – послышалось со стороны открывшейся двери.
– Так что, гражданин следователь, – начал было убийца, поднимаясь со стула. – Я могу догадываться…
– Уже догадался, – произнёс Телегин. – Всё, отправляйся в камеру… «Артист»…
* * *
Актёрский состав вышел на сцену под раскаты аплодисментов и низко поклонился довольной публике, большую часть которой составляли дети, отпущенные на зимние каникулы. То был популярный утренний спектакль собственной постановки Евгении Атамановой (изначально Евгения Атаманова, до поездки в Израиль).
По причине того, что Афонина подхватила сезонный грипп, Лису поручили играть Светлане. В ярко-рыжем парике, того же цвета меховой жилетке и в облегающих апельсиновых лосинах без единой складочки или ненужной линии она оказалась великолепной Лисой – дети были в восторге. Их папы – тоже. Стоило Севостьяновой подойти ближе к мониторам рампы, как почти вся мужская часть публики дружно приветствовала актрису поднятыми к глазам биноклями. Зайку, которого по сюжету постоянно требовалось спасать от попадающей во всякие неурядицы Лисы, исполняла, как обычно, Молотова, а Фею, помогающую Зайке – Глущенко. Лишь только Маша перестала хромать и уверенно поднялась на подмостки, ей вернули все роли. В том числе и Тоню Парфёнову.
